— Я провожу тебя домой, — тихо, не шевеля губами, шепчет ей Беженцев.
— Как это сделать? — еле уловимыми звуками отвечает она.
— Ты скажешь, что тебе холодно и что хочешь поехать на автомобиле. Я его заранее приготовлю.
— Хорошо.
И плечи слились еще сильнее…
Курченинов слишком больно ущипнул юную венгерочку, и она тихо заплакала.
Сразу все смутились. А больше всех Курченинов.
Он утешал венгерочку, бормотал какие-то бессвязные и глупые объяснения, совал ей в руки деньги, от которых она упорно отказывалась.
Беженцев вывел всех из затруднения. Он галантно поклонился хорам и провозгласил тост за всех прекрасных артисток, пение которых доставило им сейчас, пред отъездом, большое удовольствие.
Хорам было подано шампанское. Все выпили и шумной ватагой потянулись из кабинета. Молодая венгерочка, уходя, обернулась и ласково посмотрела на Беженцева. Он ответил ей такой же лаской. Курченинов сидел смущенный.
— Теперь платить… — сухо сказала Ольга. — А потом я на тройке не поеду. Хочу в автомобиле.
— Я сейчас, — пробормотал конфузливо Курченинов. — Сию минуту, моя родная.
— Не беспокойся, — прервал его Беженцев. — Я пойду и распоряжусь. А ты пока заплати по счету. Вот моя доля.
И Беженцев, радостный, выбежал из кабинета.
И тотчас он натолкнулся на молодую венгерочку, которую обидел Курченинов.
— А вы что здесь делаете? — спросил он ее по-немецки, видя, что она одна и точно подслушивает у дверей.
А венгерочка с наивным, милым лицом тихо и стыдливо отвечает:
— А я забыла взять у него деньги… которые он мне предлагал…
И смотрела на Беженцева глазами наивными и доверчивыми, и такими чистыми, точно их только что омыл первый майский дождь.
И Беженцев, не выдержав, крепко прижал к себе этот юный цветок, уже развращенный и зараженный ядом продажности, и, поцеловав ее в губы, протянул ей два золотых. И венгерочка, радостно улыбаясь, потянулась, благодарная, тоже к нему своими тонкими, невинными будто бы губками и сама крепко и профессионально страстно поцеловала его.
Беженцеву сделалось неловко, и он быстрыми шагами побежал к выходу.
Все произошло как-то быстро и Беженцев сообразил случившееся лишь в автомобиле.
Автомобиль был четырехместный, и, конечно, Курченинов мог совершенно свободно занять там хоть два места. Но Ольга сказала мужу, чтобы он домой возвращался один. Ей хочется устроить по шоссе гонку автомобиля и тройки. И Курченинов, все еще виноватый и смущенный, тихо покорился этому приказанию, сказанному мягко и нежно…
И вот они быстро мчатся вдвоем.
Ольга сидит далеко. Прижалась в углу и молчит.
Беженцев тщетно пытается взять ее за руки. Молча, но сильным движением, она вырывается и молча сидит далеко и так близко, такая прекрасная и снова такая загадочная.
— Ольга!
Молчание.
— Если ты будешь молчать, автомобиль привезет тебя ко мне, и ты у меня останешься… навсегда.
Молчание.
— Еще одна секунда, и я сорву с тебя ротонду и буду целовать тебя, как грубый апаш.
Молчание.
— Ольга, самый тонкий человек может быть зверем. Отчего ты молчишь?
Ольга медленно повертывает к нему свое ясное лицо и медленно говорит:
— Кто, какой поэт только что просил меня молчать? Я молчу. А ты не сделаешь того, чем грозишь…
И спокойный голос звучал в то же время властно. И Беженцев понял существом своим, что его угрозы пустее шутки.
— Тогда позволь говорить мне. Отвечай только.
— Я буду молчать. Ты сам просил… Так сладко слушать, слушать, верить, грезить и молчать… Как хорошо ты просил меня об этом.
— Молчи, молчи. Но все-таки я спрошу тебя: ты счастлива?
Ответа нет.
— Скажи, в твоей душе большая боль?
Точно всплеск волны, шевельнулась Ольга. Но ответа не было.
— Я хотел разгадать тебя. Как материал…
— Да, да, — прошептала Ольга, — и это было чудовищно. Так делают палачи.
— А теперь я люблю тебя, потому что чую твои страдания.
Ольга молчит.
— Скажи одно слово и я…
Ольга распахивает ротонду и, наклоняясь к Беженцеву и опять сияя своими глазами, говорит:
— Ну, теперь помолчи ты. Дай, я полюбуюсь твоими устами. Они слишком красиво говорят, чтобы не лгать. Слишком красивы они, чтобы не лгать. Помолчи!
И они молчали. Ольга склонилась к нему и, опустив руки на плечи, прижалась своей высокой, красивой грудью. И смотрела долго-долго.
И бегали тени. То приближаясь, то отдаляясь от светлых точек фонарей, автомобиль бежал, точно догоняя тени. Вот вспыхнул свет, и Ольга видит, как загоревшийся в темных глазах Беженцева огонь брызжет искрами страсти, сдерживаемой и вовремя захваченной волей. Тени скользят, темнеет лицо, и милые черты, смягченные мраком, становятся милее и нежнее.
А свет уже упал на синие глаза, и Беженцев, видя их близко пред собою, любуется милым, в розах румянца, лицом и алыми устами, ароматными и зовущими.
И так бежали тени и ласкали они то одно, то другое лицо молчавших людей.
И когда промелькнули Триумфальные ворота мгновенной, но слишком черной и густой тенью, Ольга, медленно-медленно приближая свои уста к его устам, прошептала:
— Теперь — бездна!
И как бешеные магниты целовали они друг друга, задыхаясь, с судорожно бьющимся сердцем, готовые кричать от счастья и неудовлетворенной, голодной страсти.
Ольга откинулась опять и снова забилась в угол.
А Беженцев протянул опять к ней руки и прошептал:
— Не мучь, скажи, скажи… Хоть каплю любви мне в сердце…
Молчит.
— Скажи…
— Слишком много красивых слов, а еще больше страданий. Не могу. Сейчас мы приедем.
Беженцев приподнялся, но в этой проклятой, узкой клетке, где и выпрямиться невозможно, нельзя было сделать ни одного резкого движения.
А Ольга радостным тоном шептала:
— Сейчас дома… дома… Какое счастье… счастье…
Автомобиль остановился.
Вышли. Тройки еще не было.
— Придется долго ждать, — иронически говорит шофер, выглядывая из своего необъятного мехового одеяния.
— Прокатимся еще немного, — тихо молит Беженцев.
Ольга кивает отрицательно головой.
— Пойдем к нему навстречу, — говорит она.
— Но неужели тебе он нужен теперь, теперь в этот момент?
— Больше чем нужен. Он меня спасет.
— От чего?
— От правды.
Автомобиль, сделав крутой и резкий оборот, точно кокетничая смелостью своих движений, быстро скрылся.
Они стояли молча, у подъезда.
— Тогда позволь мне зайти к тебе на одну секунду.
— Никогда.
— Но отчего?
— Опять тоже слово: не хочу правды… Не люблю правды… Ненавижу правду.
— Я был счастлив. Я думал, что подошел к твоей душе близко. Твой поцелуй…
— Тройка! Слава Богу! Петруша!
И звонкий голосок быстро полетел по тихим улицам навстречу тройке.
Звенели бубенцы. Грубо ухали сани, неуклюжие и нелепые после автомобиля. И дико кричал извозчик пьяным, сиплым голосом.
А Курченинов стоял на тройке во весь рост и издали кричал:
— Не обогнал! А ведь десять рублей на чай обещал.
Ольга побежала веселыми, как девочка, шажками к нему навстречу и обняла его.
— Я боялась. Я думала, не случилось ли чего с тобой.
Расцветая от этой неожиданной ласки, смеялся и шутил Курченинов и, не стесняясь, прижимал к себе Ольгу. А она хохотала беззаботно и серебряно-чисто.
В бешенстве, едва скрывая его, Беженцев утрированно почтительно снял шапку.
— Прощайте.
— Так ты завтра к нам обедать, Эдвард? — говорит Курченинов.
— Не знаю, — лениво ответил тот. — Может быть, вот на этой тройке прямо на вокзал и проеду.
— Очень просто, — громко сказал ямщик.
— Очень просто, — засмеялась Ольга и протянула с той же преувеличенной важностью руку Беженцеву.
Он задержал эту мягкую руку в своей и молниями пронеслись у него желание сжать эти нежные пальчики так, чтобы они захрустели, чтобы брызнула кровь и чтобы эта лживая красавица застонала бы от боли и на коленях попросила бы пощады.