Да, мертвые молчат. Но был Аспирин, который не собирался выгораживать Фалина. Ни Картуз, ни Аспирин не вступали в контакты со Стокроцким и тем более не договаривались с ним. Однако в одном Фалин был прав — Картуз и Аспирин обвели его вокруг пальца. Что ж, наверно, закономерно. Он обманул Игнатова, они — его. Игнатов поверил Фалину. Вот почему он выпроводил второго января в восемь вечера Нелли. Он ждал Фалина с «телохранителями». Приход Спивака не нарушал плана Игнатова. Спивак ведь не собирался задерживаться у него. Он пришел лишь для того, чтобы оставить деньги. Видимо, в душе Игнатов посмеивался, представляя лица своих друзей при виде Картуза и Аспирина. Ничего не подозревая, он выполнял все, что говорил Фалин. Он полагал, что разыгрывается спектакль. Если бы он знал, что задумана не комедия, а трагедия! Но что он мог изменить? Все было предопределено. В кармане Фалина лежала магнитофонная запись беседы, во время которой Стокроцкий произнес слово «повесить». Оно потеряло первоначальный смысл и приобрело зловещий. Стокроцкий выразился фигурально. Фалин вцепился в это слово. Оно стало отправным в его планах, фундаментом его замысла. Последние слова Стокроцкого, уточнившего задание — припугнуть Игнатова, да так, чтобы тот отдал деньги, Фалин, без сомнения, уничтожил на пленке. Он привез к Игнатову Картуза и Аспирина не для того, чтобы оградить того от Стокроцкого, а для того, чтобы выполнить угрозу Стокроцкого — повесить Игнатова. Из квартиры Игнатова Фалин позвонил Стокроцкому и передал трубку Игнатову. Это Аспирин хорошо помнил. Он вспомнил также, что после отъезда Фалина Игнатов в начале десятого «миловался по телефону со своей девкой». Значит, Игнатов был уверен в Фалине. А тот поехал к Стокроцкому. В десять вечера Фалин поручил Шталю позвонить Игнатову и сказать, что они выезжают. Он хотел, чтобы Шталь, Стокроцкий и Маркелов знали: Игнатов жив. Он обеспечивал себе алиби. А Игнатову оставалось жить считанные минуты. Ни Шталь, ни Стокроцкий, ни Маркелов не догадывались, что телефонный звонок — сигнал Картузу и Аспирину. Они должны были повесить Игнатова, именно повесить, не нанося смертельных ударов, тем более бронзовым подсвечником по голове. Фалин не предусмотрел, что хлипкий по сравнению с убийцами Игнатов окажет отчаянное сопротивление, а Картуз, как показал Аспирин, «в злобе малость переборщит». И Фалин не предусмотрел, что Картуз и Аспирин договорятся между собой.
Миронова знала все это. У нас были еще и показания Якушева. Но она знала, что Фалин будет бороться за свою жизнь до конца, изворачиваться и лгать. Она избрала тактику неторопливого продвижения вперед, шаг за шагом. Пока, по сути дела, допроса не было, а была его подготовка…
— Убийство Картуза — Николаева признаете? — спросила она.
— Признаю. По сто пятой, — ответил Фалин.
— Превышение пределов необходимой обороны. Лишение свободы на срок до двух лет… Неплохую статью вы себе выбрали, Фалин, — сказала она.
— Послушайте, как было. Когда Картуз ударил ножом инспектора, я понял, что он меня тоже убьет. Зачем ему нужен был свидетель? Он вытащил пистолет и велел ехать на Рылеева. Знаю я эту улицу. Он убил бы меня в какой-нибудь темной подворотне. К счастью, спустило колесо и удалось перехватить руку Картуза. Раздался выстрел…
— Значит, пистолет не ваш?
— Не мой, Картуза.
— И вы, конечно, не стреляли в инспектора? — Миронова указала на меня.
— Я стрелял? Конечно нет.
— Вы же несколько минут назад сокрушались, что не убили в свое время инспектора.
— Сокрушаться и пытаться не одно и то же. — Фалин улыбнулся: — Да я шутил.
— Пистолет у экспертов. Вернемся к нему, когда будет готово заключение.
— Тогда и поговорим.
— Ну а пока начнем все сначала, в хронологическом порядке, — сказала Миронова.
Да-а, намучается она с ним, подумал я и вышел из кабинета.
— Что с Хмелевым? — спросил Самарин.
— Пока жив. Потерял много крови, — удрученно ответил я.
Генерал не стал расспрашивать о подробностях ранения Хмелева. Объяснения мне еще предстояли. Если бы можно было все вернуть назад! Я бы Хмелева не отпустил от себя ни на шаг.
— Фалин признался?
— Выкручивается. Но из рук Мироновой ему не выкрутиться, — ответил я. — Ее терпению позавидуешь.
— Надо вещи возвращать владельцам.
Я встал.
— Предупреждал я тебя, что он больно тороплив, — сказал генерал, имея в виду Хмелева. Он тоже, очевидно, все время думал о нем.
— Владимир Иванович, Саша на последнем дыхании, уже раненный, сумел защелкнуть на Картузе наручник. Он боролся до конца, пока не потерял сознание.
— Не о том разговор, — Самарин прошелся по кабинету. — Да-а… Наручники вытащил из кармана… Почему не пистолет?
Этот вопрос я не раз задавал себе и не находил ответа.
— Саша все равно не стал бы стрелять в человека.
— Ладно, потом. Иди. Пора завершать дело.
Через полчаса мы звонили в квартиру скупщика краденого Воробьева, официанта ресторана Дома журналистов. Дверь квартиры была обита стальными листами и уголками. Не в жилье вход, а в дот.
— Если не откроет, придется сбегать за бронебойным орудием, — весело сказал Бестемьянов. Что же, он имел основание веселиться. Для него наступил последний этап в расследовании квартирных краж.
— Кто? — спросили за дверью.
— Милиция, Воробьев! — сказал Бестемьянов.
Соседи Воробьева, приглашенные понятыми, подтвердили это. Щелкнул замок, заскрежетала задвижка, и тяжелая дверь отворилась.
— Обошлись без бронебойного, — сказал Бестемьянов и обратился к Воробьеву, прыщавому белобрысому парню: — От своих защищался такой дверью? Не от нас же. Мы что? Пришли, позвонили. От своих. Вашим друг друга наколоть — раз плюнуть. Правильно? Ну ладно, давай показывай краденое…
Я ушел с Петровки во втором часу ночи. Перед выходом из управления я позвонил к себе домой. Кира не ответила. Значит, еще не прилетела. Юре я не осмелился позвонить в такое позднее время, чтобы узнать, встретил ли он сестер.
На улице Бестемьянов счищал с зеленых «Жигулей» снег.
— Давай подвезу, — сказал он. Бестемьянов жил неподалеку от меня.
— Я в институт Склифосовского. Доеду на дежурной машине.
— Ну ладно. Привет Саше.
В институте дежурный врач сказал, что ничем порадовать меня не может, положение по-прежнему критическое и делается все возможное.
— Может быть, кровь нужна? — спросил я. — У нас одинаковая группа.
— Благодарю, мы располагаем всем необходимым. Считаю своим долгом предупредить — исход может быть худшим. Но мы будем бороться до конца.
Не было сил двигаться. Я опустился в кресло.
Меня разбудил врач.
— Кризис миновал.
— Значит, будет жить?
— Надеемся. Опасность пока сохраняется. Послушайте, майор, отправляйтесь домой. Позвоните в десять.
Я вышел из института. Такси удалось поймать не сразу, и я приехал домой около пяти. Открыв дверь, я увидел чемодан Киры. Он занимал полкоридора. Я заглянул в комнату. Кира сидела на диване в дубленке. Ничего хорошего я от этого не ждал. Сейчас спросит «Где был?», и начнется, подумал я.
— Почему не разделась?
— Тебя ждала.
— Вот я и пришел.
Она встала, скинула дубленку и медленно направилась ко мне. Я шагнул к ней.
Она высвободилась из моих объятий.
— Сейчас будем завтракать.
— Нет, — сказал я. — Будем обедать.