В этот момент я взглянул на Ванджу. Лицо ее исказилось болью. Увидев, что я смотрю на нее, она попыталась — не слишком успешно — улыбнуться, сбросить страдальческую маску.
— Ты помнишь, как я рассказала тебе о своем бегстве из дома? — спросила она.
— Да.
— Я сказала, что мать послала меня отнести сухой навоз в поле?
— Да.
— Так вот, я не все рассказала. Она попросила меня потому, что была нездорова и лежала в постели. Потом ее и в самом деле увезли в больницу. Ей сделали операцию: у нее оказался аппендицит. Она чуть не умерла. Я узнала об этом, когда танцевала в баре и, знаешь, засмеялась! Представляешь — засмеялась!
Люди покачивали бедрами, их тела точно сплетались с голосом женщины из музыкального автомата. Что в этих словах так растрогало молодежь? У меня не было теплых воспоминаний ни об отце, ни о матери, с ними был связан только страх, смутный страх, преодолевать который я так и не научился. Карега захрапел. Ванджа смотрела на него такими же глазами, какими однажды смотрела при мне на Абдуллу, — смотрела так, как будто их объединяла общая боль, общее крушение надежд. Меня замутило. Я испытывал неприятное ощущение человека, ставшего свидетелем чего-то личного, не предназначенного для посторонних глаз. Я довольно резко бросил Вандже: «Мы не можем его здесь оставить», вышел на улицу и взял такси. Мы усадили его в машину, и он тотчас же заснул. Ванджа молчала. Меня по-прежнему мутило. Камирито, где я еще раньше снял комнату для нас с Ванджей, был всего в полутора милях от Лимуру. Но мне показалось, что мы добирались туда всю ночь. Я заплатил шоферу три шиллинга. Попытался достать комнату для Кареги. Но все уже было занято. Нам не оставалось ничего другого, как поместить его в нашей комнате, пока он не проспится. Мы с Ванджей помогли ему подняться по лестнице и усадили на постель. Он сразу же рухнул навзничь и мгновенно уснул. Я присел на край кровати, мысленно перебирая все происшествия последних трех дней после отъезда из Илморога. Как я во все это впутался? Я был так счастлив до сих пор в своем привычном полусонном существовании. Ванджа сидела на другой кровати, казалось, она и не думала ложиться. Я подойду к ней, подумал я, чувствуя, как во мне разгорается желание. Я натянул на Карегу одеяло, прикрыв его с головой, и хотел было подойти к Вандже, как вдруг Карега проснулся и сел на кровати, беспокойно озираясь, не понимая, где он. Я присел на единственный стул в комнате. Я уже протрезвел, или, скорее, вся эта передряга меня протрезвила. Мне было грустно, и я чувствовал себя виноватым. Как я мог забыть, что этот несчастный пьянчужка всего лишь полтора года назад — хотя казалось, что произошло это давным-давно — побывал в моем илморогском убежище, и я позволил ему уйти? Как мог этот умный, полный надежд юноша так низко опуститься? Каким же образом использовать энергию молодых людей, их мечты для цели более высокой, нежели бутылка, музыкальный автомат и блевотина на цементном полу?
— Где я? — спросил он.
— Успокойся. Ты у меня. Ты узнаешь меня?
— О-о, неужели это вы, мвалиму? Мне так плохо… и мне так стыдно.
— Что с тобой случилось, Карега? — спросил я.
Он испуганно огляделся, все еще смутно представляя себе, где находится. Затем опустил голову и заговорил, почти все время глядя в пол.
— Я ничего не понимаю. Начало было таким ясным… или это только казалось? А конец вышел таким туманным, что и начало, и скрытая в нем идея — все погрязло в горечи, во взаимных упреках и в жестокой, слепой мести. Гибель надежд, мечтаний, красоты. Светлое начало… горький конец. Сперва я пытался было добиться своего. В конце концов ведь у меня хороший аттестат об окончании школы. Я думал: Чуи и Сириана могут меня отвергнуть… но страна — найдется же в ней место для всех нас на гребне победоносной борьбы. Плоды Ухуру. Если ты и я выполняем свой долг… мы в состоянии сдвинуть горы… не так ли? Я приехал в большой город. Я ходил из конторы в контору и всюду встречал один и тот же ответ: «Свободных мест нет — хакуна кази». Иногда меня спрашивали: «Кто вас к нам направил?» Мое лицо уже примелькалось сторожам и привратникам, они спрашивали, нет ли у меня влиятельных знакомых. «Может быть, есть старший брат или еще кто-нибудь… Мконо мтуни хауламбви, а? Хакуна кази… Вакансий нет…» А в одном месте — бессменная вывеска: «Вакансии откроются завтра!» До чего изобретательно! Временами я подумывал о том, чтобы вернуться в Сириану, сжечь дом Чуи или еще что-нибудь.
Я все время спрашивал себя: почему он должен жить в довольстве, хотя виноват во всем именно он? Почему я должен страдать за чужие ошибки? И знаешь, что я в конце концов сделал? Стал торговать возле обочины шоссе овчинами, фруктами, грибами. Вы бы посмотрели на нас, придорожных мальчишек, как нас называли! Мы кидались к каждой остановившейся машине: «Купите у меня, мое лучше, мое чище, мое, мое, мое». Иногда они швыряли монеты в воздух, чтобы полюбоваться, как мы, толкая друг друга, бросаемся за ними. Они смеялись. Придорожный мальчишка всегда должен быть быстрым, ловким и притворяться, что он не видит и не слышит оскорблений. Туристы… мы их так любим. Мы молимся о том, чтобы они почаще приезжали к нам со своими банкнотами и серебряными монетами, а после проклинаем их. «Пожалуйста, купите… я умираю с голоду, господин… надо платить за школу, господин…» А они смеются, слушая, как мы выпрашиваем подаяние и жалуемся на нищету. Трудная была жизнь, — продолжал Карега, глядя в пол. — Очень трудно мне было, мвалиму. Я не оправдал надежд моей матери. Совсем не оправдал. Ты помнишь мою мать? Ее называли старая Мариаму. Ты должен ее помнить. Она арендовала землю твоего отца, была одним из его самых старых арендаторов. Благочестивая женщина. Всю жизнь ковырялась в земле, чтобы дать сыну образование, и, наверное, говорила себе или шептала, читая молитву: «Все хорошо, все хорошо, в старости он будет мне поддержкой, ибо в каждом доме, где есть взрослый сын, едят козлятину». Она одной из первых отправилась на чайные и кофейные плантации — выдергивать траву тхангари. И твердила: «На старости лет я дождусь радости». Однажды она мне сказала: «Это хорошо, что ты хочешь учиться, Карега, посмотри на детей Коинанге, посмотри на детей старого Эзекиеля Ваверу, все они получили образование». И вот я пошел в школу, и ее голос всегда меня сопровождал. Мангуо, Камандура, Сириана — какой блестящий путь! А взгляни теперь на ее сына… драки… развлечения у музыкального автомата. Скажу честно, я не решился посмотреть ей в глаза. Она не бросила мне ни единого резкого слова. Только сказала: «Ты никогда мне не перечил. Как же мог ты восстать против своих учителей?»
Торгуя овчинами, вымаливая милостыню у туристов, я видел перед собой ее лицо. Но вскоре я устал просить милостыню.
Милостыня… милостыня… Мы — страна, уповающая на милостыню… но я сыт ею по горло. Почему кто-то должен подавать мне милостыню? Почему на моей собственной земле я должен просить милостыню у иностранцев? И тут я вспомнил тебя. Ты прошел те же испытания. Вот я и приехал к тебе в Илморог за советом. Я думал… я думал, что поступаю по-ребячески, что ты только посмеешься надо мной… Так и вышло… Прости меня… но мне показалось, что ты тогда надо мной смеялся… делая вид, будто не понимаешь моих проблем, подшучивал над ними — а ведь для меня это был вопрос жизни и смерти. Я спросил себя: почему он обращается со мной как с ребенком? А потом комната этой женщины, тусклый свет… Я был один. И вышел в ночь. Взошла луна… холодная луна… она освещала дорогу. Я снова вернулся к овчинам, фруктам и туристам. Однажды я сказал себе: что ж, буду жить как все… Ты меня презираешь, мвалиму? Презираешь? Ха-ха-ха. А может, ты хочешь купить у меня овчину? Отличный коврик, блестящий, пушистый! Или апельсины, груши! Апельсины сегодня дешевые… заплати мне вперед… я человек слова. Клянусь богом. Тогда, быть может, мне удастся угостить тебя выпивкой… чтобы отблагодарить… видишь, я всегда стараюсь сбыть овчины и апельсины, где б я ни находился. Да благословит господь туристов. Они помогают нам не подохнуть с голоду.