Анна Ивановна охнула, с ужасом взглянула на висящий в углу образ:
— Господи, не оставь детей твоих своей милостью!
На грузовой, крытой брезентом автомашине, на которую посадили Миньку с Колькой, уже сидело несколько ребятишек разного возраста. Они испуганно жались друг к другу и шепотом делились предположениями о своей дальнейшей судьбе:
— А ну как, братцы, попрут нас в Германию?
Но «поперли» их не в Германию, а через железнодорожный переезд к городу. Вскоре справа проплыл задернутый дождевой кисеей Успенский собор. Потом промелькнул кинотеатр имени Кирова. Еще два квартала, и машина спустилась к Тереку. Из–за него безумолчно гремела артиллерийская канонада.
— Бистро! — старший команды жестом руки предложил малолетним пассажирам спрыгнуть на землю. Шлепая по грязи босыми ногами, мальчишки понуро побрели следом за конвоиром. Вот и Терек. Он сегодня не мутный, а грязный. По нему несутся желтые губчатые куски пены и всякий плавучий мусор. На месте старого дореволюционного моста там, где до сих пор торчат из воды ослизлые сваи, перекинут через реку понтонный мост. Толпы солдат бредут по его деревянному настилу на ту сторону. Головы опущены, с тяжелых касок стекает ручьями вода. Должно быть, не очень–то хочется помирать в такую дрянную погоду. Впрочем, в хорошую — тоже не хочется.
То, что наши крепко бьют немцев на той стороне, для Миньки давно уже не секрет. Дед Макковей вчера рассказывал и божился при этом, что за два дня боев на южном берегу Терека немцам только и удалось, что захватить Предмостное да черепичный завод. Очень отчаянно и геройски дерутся советские войска.
Интересно, для чего привезли сюда немцы пацанов? Минька повел глазами влево, и озноб холодной ящеркой пробежал по его мокрым плечам: под растущими на берегу раскидистыми дубами стояли там и сям немецкие походные кухни, а возле одной из них орудовал с черпаком в руках ненавистный и страшный Кукуш.
Немцы наседали. Впереди шли танки, за танками — пехота.
— Рус, рука верх! — кричали немецкие солдаты, лежа в грязи перед окопами 4‑й роты. — Сдавайс, комиссар!
— Комиссары не сдаются! — приподнялся над окопом политрук Мордовин и швырнул гранату. На черном от усталости и грязи лице у него белеют лишь глаза да зубы. Шутка ли: рота в течение одного часа отбила одна за другой шесть атак! Смертельно–нудно сыплет за воротник холодная изморось. В окопе под ногами хлюпает размокшая глина. На сапогах грязи — по целому пуду.
Мордовин слизнул с губ дождинки, вытер рукавом мокрый от пота лоб, проговорил нараспев:
Стоящий рядом командир роты Мельник посмотрел на парторга и добавил угрюмо–насмешливо:
— Что будем делать, комиссар? — перешел он тут же со стихов на прозу. — Филоненко просит гранат и патронов, а у нас их у самих кот наплакал; Федоров тревожится за стык с нашей ротой, а кого я туда пошлю?
— Доложи комбату, пусть пришлет в помощь взвод связи Васильева, — посоветовал Мордовин, закуривая папиросу и пряча ее в ладонях от дождя.
— Нашел мне вояку, — поморщился командир роты. — Ты что, забыл, как он на самолетных тросах завис от страху?
— Что ж теперь, Федя, по одному проступку будем судить о человеке? Ну, растерялся парень, в горячке схватился за трос… Потом–то он прыгал хорошо.
— А если он мне в горячке из траншеи выпрыгнет во время немецкой атаки? — продолжал ворчать командир роты.
— То его убьют. Но я лично верю в Васильева.
Мельник с уважением взглянул на парторга и, бросив окурок, направился в окоп к телефонисту.
— Черта лысого вам, а не связь, — ругался он, спустя минуту возвращаясь к Мордовину. — Опять телефон не работает. Ух, я бы этому Васильеву…
Но он не успел досказать, что бы такое сделал командиру взвода связи, — из кустов барбариса, шурша мокрой плащпалаткой, вышел сам Васильев в сопровождении своего немногочисленного взвода.
— Товарищ лейтенант, — вытянулся он перед Мельником, — взвод связи прибыл к вам на подмогу.
— Прямо по щучьему велению, — покрутил головой Мельник и повернулся к Мордовину: — Ну, комиссар, твоя молитва — твоя и свечка к ней: поставь пополнение во взвод Чернышева и чтоб стоять там насмерть.
Сам подошел к Васильеву, спросил сурово:
— Почему связь не работает?
У Васильева — глубоко провалившиеся глаза под каской, на худощавом, сером лице две резкие складки по сторонам прямого хрящеватого носа.
— Наверно, провод осколком перебило, — ответил он, пожав плечами.
Это неуставное обращение, движение плечами обозлило Мельника.
Не скрывая неприязни к собеседнику, он выкатил на него взгляд воспаленных от бессонницы глаз.
— Немедленно, слышите? — проговорил он раздельно сквозь зубы, но не повышая голоса. — Восстановите связь. И если через полчаса…
— Есть, — глухо ответил Васильев и, неловко повернувшись на скользкой листве, снова исчез в кустарнике.
С укоризной взглянул на командира роты политрук. Но тот лишь махнул рукой.
Тяжело было на душе у Васильева, когда он, держа в руке скользкий телефонный провод, пробирался вслед за ним по терской чащобе: до сих пор не могут забыть его неудачного прыжка с парашютом. И почему он вцепился тогда в этот проклятый трос? Перед глазами снова возникли взлетная полоса учебного аэродрома, самолет У-2 и нахмуренный взгляд Мордовина: «Почему не выполнили задание?» Если б он сам знал, почему. Ведь потом прыгал и с У-2 и с ТБ‑3. Значит, он все же не трус. Может быть, все случилось из–за того, что летчик подтолкнул его в спину рукой, и сработала защитная реакция? Нет, он не трус и он докажет это в бою, вот только отыщет обрыв телефонного провода.
Справа ухнул снаряд. Сзади прорычала пулеметная очередь. И вдруг вся терская пойма потонула в грохоте артиллерийской стрельбы. «Снова немцы пошли в атаку». Прибавил шагу. Дико завывали мины, с ужасным треском разрываясь среди деревьев, хищно «цвыкали» шальные пули.
— Куда тебя несет? — крикнул кто–то истошным голосом. — Хоронись скорей в окоп, счас «юнкерсы» долбить начнут!
Но Васильев пробежал мимо спасительного окопа, по–прежнему не выпуская из руки провод. Вот и кизлярские кручи с водокачкой на самом краю обрыва. Здесь, под ними, на свободной от деревьев равнине еще страшнее, чем в лесу. Слева, справа, впереди, сзади–всюду из земли вырываются огненно–черные султаны взрывов. Впору бы забиться в какую–нибудь промоину или воронку и лежать не двигаясь, закрыв голову, пока не утихнет эта железная буря. Но сзади осталась истекающая кровью рота. Она бьется с врагом из последних сил, не зная, что делается вокруг. Ей нужна связь. И Васильев, превозмогая страх, бежит короткими перебежками в направлении водокачки, недалеко от которой под кручей борются два красноармейца.
— Вы что, очумели? — крикнул он, подбегая к бойцам и падая рядом с ними от разорвавшегося на круче снаряда. Тут только разглядел лейтенант, что бойцы не борются, — а перекатываются друг через друга к бомбовой воронке, с края которой свисают внутрь обрывки проводов. Они оба ранены в ноги и потому передвигаются таким странным способом. «Добираются к воронке, чтобы лежа в ней срастить оборванные провода» — уяснил Васильев. Он втащил раненых поочередно в пахнущую тротилом яму, кое–как перевязал их лоскутами от своей нижней» рубашки и, соединив перебитые провода, уже намеревался возвращаться назад, когда один из бойцов показал рукой на глиняную кручу:
— Вон, товарищ лейтенант, еще один провод висит.
Ах, черт! До него метров десять не меньше. Значит, в 6‑й роте тоже нет связи. Васильев вылез из воронки, осклизаясь и падая, стал взбираться на кручу, а вокруг гремела, свистела и трещала смерть, вот–вот угодит в отчаянного связиста раскаленным куском металла. Шаг за шагом, все выше и выше, на виду у неприятельских артиллеристов. До свисающего провода остается полметра. Протянул руку, потерял равновесие — и свалился вниз. «Тросов нет, ухватить не за что», — зло поиронизировал над собой, потирая ушибленный при падении бок, и снова полез кверху. Повезло. Срастил концы и кубарем скатился вниз. Пообещав раненым прислать за ними санитара, заспешил в штаб 6‑й роты.