— Попросим…
Сперва мне квартира показалась коммунальной. Но чистота, порядок и единый стиль напомнили, что истинная женщина не могла жить в квартире коммунальной — она жила в квартире большой. Раздевшись и неуверенно перетаптываясь, я последовал за хозяйкой. Как бы определить то, где я оказался? Не комнатка, не спальня и не будуар… Пожалуй, гнездышко, ибо тут не было ни одного угла и ни одной твердой плоскости. Кроме потолка. Ковры, диван, креслица, пуфики… Даже круглый низкий стол ворсисто лохматился, даже торшер был накрыт попонкой с кистями.
— Видите, что делает? — ворчливо сказала Вера.
— Кто?
— Моя домовушка. — Вера отодвинула от самого края вазочку с тюльпанами. — Обязательно что-нибудь да сдвинет. А то воды нальет на пол.
— Надо взять на химический анализ.
— Сергей Георгиевич, вы смеетесь, а я знаю человека, который усиливает и уменьшает свое сердцебиение, может не дышать, увеличить в крови количество лейкоцитов, расширять печень, повышать и понижать кровяное давление, повышать температуру тела и впадать в летаргический сон.
— Где же он работает?
— Ведет в Доме пионеров кружок юного парапсихолога.
— Зачем?
— Право, старомодный вопрос. Каждый школьник обязан знать азы парапсихологии.
— Совсем работать будет некому, — вздохнул я, и, кажется, вместе со мной вздохнул своей мякотью отзывчивый диван.
То, что я посчитал гигантским декоративным грибом, поросшим коричневатым мхом, под руками хозяйки раскрылось, точно громадная раковина. Внутри загорелся свет и заблестели, наверное, самоцветы. Вера нагребла их полные горсти и принесла к дивану, на столик. Самоцветы оказались двумя широкими хрустальными рюмками, крохотной вазочкой с лимоном и бутылкой коньяка.
— Действуйте, — приказала она. — Работать, защищать женщину и разливать коньяк должен мужчина.
Я развел плечи и, как бы спохватясь, усмехнулся. Поборник истины и разума, а услышал банальщину — и плечи развел. Плечи у меня тут же стыдливо опустились, но коньяк я разлил. Вера села рядом. Диван был словно рассчитан на двоих; так, что наши бедра соприкоснулись.
— А стуки? — почему-то испугался я.
Вера глянула на часики:
— Минут через двадцать, ровно в десять. Скажите под рюмку.
Говорить под рюмки я не умел: банальности не хотелось, серьезное вроде бы ни к месту. А бросить нечто легкое и остроумное моему изъеденному мыслями и анализом разуму было не в подъем. Впрочем, моему разуму мешала нарастающая тревога…
Сперва я подумал, что она от этой рюмки коньяка: у Пикалева, в сущности, не пил, а здесь почему-то держу ее, подчиняясь глупому ритуалу. Потом решил, что тревога от жутчайшего интима и от прикосновения чужого, не Лидиного бедра. Затем мысль переключилась на ожидаемый стук — от него тревога, ибо, как ни верти, все-таки нечистая…
Нет, тревога шла не от коньяка, не от чужой женщины и не от чертовщины; казалось, ее источала сама мебель. Я озирался, не в силах понять этого беспокойного воздуха… Но хозяйка ждала рюмочных слов. Тут вовремя вспомнилось, что джентльмен первый тост произносит за дам.
— Вера, за женщин и за вас.
— И за вашу силу, — добавила она.
— За какую мою силу?
— Есть только две силы — физическая и мужская.
Я не стал вдаваться в детали, сосредоточившись на рюмке. С этим коньяком всегда морока. Знаю, что пьют его глотками в несколько заходов. Смакуют. Мне же он кажется весьма противным, поэтому пью залпом, дабы отмучиться единожды. Отмучившись, я хватил пласт лимона и сморщился вторично.
— Сергей Георгиевич, признайтесь, что у Пикалевых вы шли ко мне?
— Признаюсь.
— А почему?
— Показались разумной женщиной.
— Сергей Георгиевич, у вас большая следственная практика… Не заметили, что сексуально равнодушные женщины тупее чувственных?
Я кивнул и поперхнулся. Нет, я сперва поперхнулся, а потом кивнул. Видимо, коньяк, спохватившись, что попал не в того человека, шарахнул в мою носоглотку. Смахнув алкогольную слезу, я глянул на Веру…
Кремовые волны волос застелили щеки. Тяжелые губы приоткрылись, чуть-чуть для томного вздоха. Большие темные глаза затянула такая перламутровая поволока, что они посветлели. Грудь, которую я как-то не замечал, вдруг мягко нацелилась на меня.
— Сергей Георгиевич, кроме разумной, какой я вам еще показалась? — спросила Вера голосом, походившим на журавлиный клекот.
— Недотрогой.
— А вы знаете, Сергей Георгиевич, о чем мечтают все недотроги?
— Представления не имею…
— Недотроги мечтают, чтобы до них дотронулись.
Возможно, я бы еще раз поперхнулся возвратным коньяком. Но мой взгляд окосело застыл на ее коленях. Я поправил очки…
Платье, уж не знаю каким образом, разъехалось в стороны, как театральный занавес. Передо мной желтым слепящим огнем горели полные бедра. Они были так высоко обнажены, что я увидел миллиметр трусиков. Ни ее откровенный призыв, ни жутковато-перламутровая поволока глаз, ни бедра и даже трусики меня так не поразили, как их цвет. Трусики были желтыми. Я впился взглядом в колготки — бледно-желтые, почти лимонные. Да и платье было совсем не коричневым, а кремово желтым.
Я вскинул голову, догадываясь о причине своей тревоги. Золотисто-желтые ковры, светло-кремовый диван, лимонный торшер… Оттенков множество, но непременно желтые. Даже тюльпаны.
— «Чайная роза»? — почти шепотом удивился я.
Глаза Вероники вдруг потеряли туманную поволоку и блеснули зло и мокро, точно эту самую поволоку смыла черная вода.
Я бросился в переднюю, схватил куртку со шляпой и, по-моему, вышиб плечом неподдавшийся замок.
24
Перед своей дверью я сухими руками потер щеки, лоб, подбородок и глаза — протер лицо, сгоняя с него тревогу и всякие знаки моих неприятностей. Подальше их от Лиды.
Но Лида ошарашила: повисла на моей шее с тихим радостным хихиканьем. Слегка раскосые глаза стали откровенно восточными. Волосы во все стороны. Халат нараспашку. И груди полуоткрыты, как теперь принято.
— Что? Иринка звонила? — попробовал я угадать се радость.
— Нет.
— Премию получила?
— Не-а.
— Машину выиграла? — уже спросил я в шутку.
— Ага, мотоцикл! По твоему лотерейному билету, который тогда нашла в пиджаке.
— Какой мотоцикл?
— «Урал» с коляской.
— Лида, на кой он нам?
— Глупец! Получим деньги, тысяча восемьсот семьдесят рублей.
В моей голове, занятой другими мыслями, не укладывались никакие мотоциклы. Это уж слишком: кровь животного, «чайная роза» и теперь вот мотоцикл.
— Лида, сколько раз мы в жизни выигрывали?
— Два: рубль и три рубля.
Упоенная выигрышем, она не заметила ни тяжких гримас моего лица, ни запаха коньяка; даже не спросила, где был. Накрывая ужин, Лида уже строила планы, какие-то немыслимые комбинации, где фигурировали костюмы и ботинки, зимнее пальто и туфли, книжные полки и хорошая люстра… Но потом все это отвергалось и Лида начинала пытать мое отношение к дачному участку; и это ей не подходило, потому что половину суммы следовало отдать Иринке, как слаборазвитой семье. Я говорил, поддакивал и спорил, делая это бесчувственно, точно выдавливал вежливую улыбку.
— Сережа, ты радуешься? — наконец-то заподозрила Лида.
— Очень.
— Что-то не видно…
— Лида, теперь модно скрывать чувства.
— Сережа, а не стало ли теперь модным не иметь чувств?
— Давай купим бриллиант, — предложил я, чтобы покончить разговор о выигрыше.
— Денег не хватит.
— Махонький. Только учти, бриллианты растворяются в соде.
Последние слова меня ощутимо толкнули в грудь.
Я ушел в свою комнату, предупредив Лиду, что ночью поработаю. Оставил ее одну, зная, что радоваться в одиночку труднее, чем горевать.
Поработать… Для предстоящей работы не требовалось ни бумаги, ни авторучки, ни стола — ничего. Поэтому я стал похаживать по своему десятиметровому домашнему кабинету…