Кумиром тут был Костя Пикалев. В маленькой соседней комнате звучал лишь его сухой голос, донося отдельные слова: труп, проникающее ножевое ранение, эксгумация… Видимо, рассказывал истории из своей практики.
Какой-то поток вынес меня к группке парней. Один из них, плечистый, как ворота, обрадовался.
— А мы спросим человека свежего… Кто выиграет: наша команда или финская?
— Представления не имею. А во что играют?
— В хоккей, естественно. Вы не болельщик?
— Нет, — сказал я, добавив для чего-то: — Естественно.
— Зря. Наша команда играет виртуозно.
— Если бы я «болел», то, наверное, бы за финнов.
— Почему? — плечи шатнулись изумленно.
— Финляндия же — маленькая страна.
— Ну и что?
— Знаете, когда трое бьют одного, я всегда переживаю за этого, за одного.
Мне казалось, что я просто брожу по квартире, отыскивая занимательное пристанище. Но кривая, по которой перемещалось мое тело, пролегла из одного угла большой комнаты в другой, где сидела молчаливая и красивая женщина. Эта кривая, как и все кривые дорожки, частенько заводила в тупик. На этот раз я уперся в пару кресел с двумя солидными пенсионерками.
— Вы работник идеологический, — начала одна с отменно зорким взглядом, под которым я себя почувствовал букашкой под микроскопом. — Что делается?
— Посудите сами, — подхватила вторая жарко-хмельным голосом. — Сталин плохой, его соратники плохие, Хрущев кукурузник, Брежнев бездельник… Нет идеалов!
— Навалом, — заверил я, ощутив в голове выпитые полбокала сухого вина.
— Где же? — удивилась первая.
— А вы где ищете?
— Естественно, в печати, — уже вторая бросила, с жаром.
— В печати нужно искать не идеалы, а информацию.
Они переглянулись. Я хотел было улизнуть, но зоркоглазая спросила тоном, из которого следовало, что в идеологических работниках меня уже не числит.
— А где же искать идеалы?
Я сделал вид, что хочу выпить; а уж там, от стола лег на курс своей кривой, ведущей к тихой женщине.
Нет идеалов и не во что верить… Работой государство обеспечило, медицинское обслуживание и образование дают бесплатные, электричество подключено, вода и газ подведены. Ну а идеалы печатают в газетах и по утрам разносят по ящикам. И вдруг старые идеалы похерили, а новых не принесли. Обыватель в ужасе — ему как бы чего-то недодали. Я усмехнулся: вряд ли этих двух пожилых дам прельстят мои идеалы, потому что они требуют личной душевной работы.
Грустной женщины я все-таки достиг. Осталось лишь подойти. Но для этого полбокала сухого вина мне недостаточно. И тогда возник Костя: возбужденный, довольный, со вспотевшими залысинами.
— Старик, не скучаешь? А-а, Вера скучает… Знакомьтесь: Вера, Сергей. Веруша, он знает уголовных историй поболе меня. Старик, расскажи ей, как собирал расчлененный труп.
Она поморщилась. Но пикалевский мундир засинел по ту сторону стола.
— Вы любите кровавые истории? — спросил я.
— Господь с вами!
Голос грудной и глубокий. Темные большие глаза, вызывающие странное ожидание, что их сейчас затянет густая поволока и они как бы скроются в тумане. Соломенные волосы уложены крупными волнами. Губы красные и слегка тяжеловатые, что, впрочем, неплохо. Ее платье, из хорошей коричневой шерсти, было сшито без всяких затей. Мне вдруг показалось, что где-то я видел эту женщину.
— Она тебе про чертовщину расскажет, — бросил на ходу Пикалев, перемещаясь в другие горизонты.
— Так это у вас постукивает?
— Не только постукивает, но и мебель ходит.
— Расскажите подробнее.
Но тут в квартире произошло некоторое движение. Все пошли в другую комнату, к другому свободному столу. В воздухе многократно прошелестело слово «альбом». Пикалев вынырнул откуда-то из шкафа и шлепнул на стол папку с бумагами, толстую, как чемодан. Люди сгрудились. Подошли и мы с Верой. Костя развязал тесемки-ленточки и достал первый лист с наклеенной фотографией…
В траве, рядом с масштабной линейкой, лежала человеческая голова с выклеванными глазами…
Женщины вскрикнули. Казалось, тяжкое молчание стало расплатой людей за их нездоровое любопытство.
— Он эти фотографии всю жизнь собирает, — почти шепотом сказал я.
— Мне нехорошо, — тоже шепотом отозвалась Вера.
— Отойдем.
— Может быть, лучше уйдем?
— С удовольствием, — согласился я.
— Только по-английски, не прощаясь.
— Можем даже по-турецки, они сейчас ничего не видят, кроме фотографий.
В передней, подавая ее легкое и душистое пальто, я вспомнил, где видел эту женщину — на обертке туалетного мыла, хорошего.
23
Осень всегда была моим временем года: в голодное детство любил ее за поля картошки и капусты, теперь люблю за какую-то грустную мудрость. Если применимы к природе людские понятия о духе, то осень время философское. Хотя какая в городе осень? Да еще темным вечером? Ознобный ветришко, плоская лужица на асфальте да капли, размазанные по стеклам очков.
Мне казалось, что совместным побегом от Пикалева мы вступили в какой-то молчаливый сговор. Поэтому проводить ее до дому я счел своим долгом. Впрочем, разговор о чудесах в квартире тоже привлекал.
Две остановки мы пронеслись в метро, где согласно молчали. И, только вновь поднявшись на осень, я начал издалека:
— Вера, чем вы занимаетесь?
— Живу.
— Живете… как?
— Думаю, чувствую и дышу осенью.
— Ну да, — согласился я, потому что в данную минуту тоже о чем-то думал, что-то чувствовал и уж наверняка дышал осенью.
Мы шли медленно и плавно, каким-то лебединым ходом, касаясь друг друга плечами. Лида купила мне модную низкую шляпу с широкими полями, которые с боков загибались вверх, и она походила на пирогу с каюткой, а я на фермера. Голова спутницы была непокрытой. Поэтому поля моей шляпы касались ее пышных немокнувших волос, отчего возникал мягкий шорох, точно эта самая пирога расталкивала речную шугу.
— Отвечу, — вдруг сказала Вера своим грудным голосом, который на улице звучал еще ниже. — Я хочу быть женщиной.
— Что такое — быть женщиной?
— Женщина — это существо, которому в гостях не показывают фотографии трупов, а провожая, берут под руку.
Я послушно сунул ладонь в мякоть ее пальто. По-моему, этим воспользовалась моя шляпа, сев малость набекрень. Фермер, выгодно продавший пшеницу и по этому поводу заглянувший в бар. Впрочем, на мне были интеллигентные очки.
— Вера, кто вы по специальности?
— Женщина.
— Тогда опять: что такое женщина?
— Вы разве не мужчина, Сергей Георгиевич?
— Разумеется, но…
— А истинный мужчина никогда не спросит, что такое истинная женщина.
Есть признаки, которые мною, конечно, учитываются, но как-то между прочим: пол, национальность, внешность… То, что я ищу в человеке, лежит вне таких пустяков, как пол и национальность. Но моя новая знакомая почему-то считала себя женщиной и больше никем. Или это намек на то, чтобы я тоже стал мужчиной и больше никем? Этого еще не хватало!
— Оно… стучит постоянно! — перешел я к главному своему интересу.
— Только вечерами.
— Само?
— Нет, надо попросить.
— А кто должен просить?
— Разумеется, хозяйка.
Ну да, полтергейст. Я вспомнил историю, в которой, кажется, принимал участие Леденцов.
В одной квартире тоже постукивало. Сперва просто так, по свободному наитию, а потом стуки начали отзываться на громкие вопросы. Пошли комиссии, пресса, любознатальные. Даже вроде бы организовали комитет. Записывали на пленку, исследовали смежные квартиры, а также живущих над и под. Ответа нет. Короче, загадка века. Иностранцы приезжали… И вдруг наверху, через этаж, обнаружили немощную старушку, которая слабосильно стучала в стенку, моля о помощи. Звук по каким-то неведомым пустотам бежал вниз через квартиры.
— Я пришла, — Вера показала на парадное и спросила с естественной простотой: — Зайдете?
— Оно постучит?