— Лида, твою болевую теорию я опровергну с материалистических позиций… Молодые, как правило, не болеют. А дело в том, что природа не запрограммировала старость. И животные, и растения, дав потомство, должны погибнуть. Старость для природы неестественна. А коли дожил до старости, то мучайся от бессмысленной боли.
— Да? — удивилась она слегка обиженно. — Вчера кассирша обсчитала меня на рубль. Я все вижу, понимаю, знаю, а сказать не могу. Так и ушла. Чем это объяснить?
— Тем, что ты дурочка, — рассмеялся я, привлекая ее к себе.
— Сережа, ты ни во что не веришь, поэтому у тебя и жизнь тяжелая.
— Я верю в рай, в ад и в бога.
— С каких пор?
— Рай — это жизнь на земле. Ад — это недра, пучины и космос, куда уходит после смерти человек. Ну а бог — взирает.
7
Светленькая и легкая, как воздушная кукуруза, Веруша влетела в кабинет; летала она на своих бумагах, которые трепетали и завихрялись не хуже вертолетных винтов.
— Сергей Георгиевич, распишитесь.
— Уголовное дело?
— Материал для проверки.
— С каких это пор следователи проверяют материалы?
— Интересный, — успокоила она и пропала, унесенная теплым потоком от батареи.
Я открыл папку — не картонную, подобающую тому уголовного дела, а бумажную — и удивился: в папке ничего не было, если не считать газетной вырезки. Зато ее пересекала красная строчка, начертанная, по-моему, фломастером: «Рябинину С. Г. Прошу проверить на предмет возбуждения уголовного дела». Разумеется, Прокопов. Я сам напросился, критикуя Овечкину за худую проверку материалов.
Фельетон под названием «Странные визиты» был небольшим и, судя по краю вырезки, стоял где-то в нижнем уголочке, перед телепрограммой и погодой. Я прочел…
«В наше время расцвета кооперативов, которые пекут пирожки и учат драться, дают советы по вопросам секса и ловят безбилетников; в наше время неформальных групп, в которые объединяются любители рока и кошек, экологии и бомжей… — в это паше время публику ничем не удивишь. Но жители Зареченского района города все-таки удивляются. В некоторые семьи стал обращаться гражданин без имени и фамилии. Представлялся скромно: профессор психологии. Кто он, откуда, из какой организации?…
Но дело не в его званиях, а в причинах визита. «Профессор психологии» стучался в те семьи, в которые пришло горе и где были безнадежно больные. Просьба этого «профессора» скромна и неожиданна — разрешить ему присутствовать при смерти человека. Вернее, наблюдать смерть ради науки. Разумеется, люди ему отказывали, но известно несколько семей, разрешивших этот странный научный опыт. Впрочем, дело даже не в опытах, которыми теперь, когда взглядом двигают шарики, фотографируют снежного человека и зрят «летающие тарелки», никого не удивишь…
Гражданка К. сообщила в редакцию, что после визита «профессора» у нее пропал перстень с бриллиантом стоимостью в шесть тысяч рублей. Может быть, это уже ненаучное обстоятельство заинтересует милицию и прокуратуру Зареченского района?»
Фельетон мне понравился хотя бы тем, что не потревожил, как это делается в подобных материалах, великую тень Остапа Бендсра. Упоминание прокуратуры и вызвало к жизни огненную резолюцию Прокопова. У меня было два пути. Первый: послать в милицию официальную бумагу с просьбой установить профессора, гражданку К. и другие семьи. Этот путь долог и бюрократичен. Второй: искать через редакцию. Это громоздко и ненадежно, ибо корреспондента, разумеется, в редакции нет, вызвать его к себе непросто, сведения его туманны и на уровне слухов…
Когда есть два пути, нужно идти третьим.
Я снял трубку, набрал номер уголовного розыска и сказал почти льстивым голосом:
— Боря, хорошо иметь друзей в милиции.
— Слушаю, Сергей Георгиевич, — понятливо усмехнулся Леденцов.
— Газеты читал?
— Насчет «профессора»?
— Там, кстати, и милиция упоминается.
— Сергей Георгиевич, вам «профессор» нужен?
— Именно. Кого-нибудь на примете держите?
— Примеривали, но никто не подходит.
— Надо его изловить.
— Само собой, Сергей Георгиевич.
— А пока бы гражданку К., а?
— Если жива-здорова, то сегодня же будет у вас.
— Боря, хорошо иметь друзей в милиции.
— Иметь друзей в прокуратуре тоже неплохо.
Я перечел заметку. Что-то в ней казалось нелогичным. Почему гражданка К. пошла в газету, а не в милицию? Допустим, это ее право. Почему на пропажу жалуется только гражданка К., хотя «профессор» посетил несколько квартир? Видимо, с другими корреспондент не беседовал. Может быть, меня смущает звание «профессор» и необычность повода для проникновения в квартиры?
Разве я забыл «дизайнера», ходившего по домам и предлагавшего сооружать диковинные интерьеры, а после его обмеров и простукиваний стен таинственным образом пропадали японская радио— и видеоаппаратура; разве я забыл «тимуровца», посещавшего немощных старушек, у которых тут же терялись упрятанные пенсии?… А «народная артистка», походившая, как двойняшка, на народную артистку и посему четырежды в году побывавшая замужем за Героем Труда и за капитаном дальнего плаванья, за директором института и за генералом… Мне ли удивляться способам мошенничества?
Мысли, не сбиваемые посетителями и телефонными звонками, пошли в свободном и странном направлении: мошенники существуют за счет простодушных, я люблю простодушных, тогда пусть будут мошенники — лишь бы жили простодушные…
Звонок сбил опасный для следователя ход мыслей.
— Сережа, — Лидин телефонный голос всегда был настолько высок, что казался девчоночьим. — Ты читал газету?
Я удивился: зная следственную работу, Лида никогда не звонила по пустякам. Уловив мое недоумение, она поспешно добавила:
— Сережа, меня коллектив попросил…
Видимо, женщины се лаборатории прочли заметку, распалились, вспомнили обо мне и упросили Лиду взяться за трубку. Ученые любопытны. Только почему их любопытства хватает на… Напиши в газете, что четвертая часть продукции кондитерской фабрики выносится под кофтами, что с мясокомбината тоннами волокут колбасу и говядину, что нетрезвые водители ежедневно давят людей десятками, что стаи хулиганствующих подростков нечеловечески бьют людей и друг друга, что пьяные мужики ходят-бродят в своих отдельных квартирах… После этих сообщений никуда звонить не станут. Но вот напиши о проститутке, промышлявшей на проспекте, о наркомане, курившем «травку», или вот о «профессоре», искавшем покойников, — вот тут как бы очнутся от векового сна и потребуют мер и наказаний.
— Так о чем просит коллектив?
— Узнать подробности.
— Про «профессора», что ли?
— Сережа, женщин интересует…
— Перстень с бриллиантом, — добавил я.
— Представь себе, нет. Зачем ему были нужны умершие?
— Не нужны.
— Почему же ходил?
— Мошенник, украсть что-нибудь.
— Сережа, ты непременно расспроси его об умерших.
— Сперва нужно поймать.
— Разве ты его не знаешь? — удивилась Лида.
— Ты спросила так, будто мошенник всем хорошо известен, в том числе и тебе, — пробубнил я, поскольку всегда бубню или бурчу, когда раздражаюсь.
— Мне известен.
— Откуда же?
— Ты рассказал.
— Как я мог рассказать, когда только сейчас о нем прочел?
— Сережа, это Смиритский.
Не знаю, сколько я молчал: телефонное время другое, и паузы кажутся гораздо длиннее. Не дождавшись моих слов, Лида виновато положила трубку. А ведь я хотел ей сказать что-то интересное и очень умное. Впрочем, говорил уже не раз…
Главные враги интуиции — дураки и ученые. Главные защитники интуиции — женщины.
8
Что самое неуправляемое в психике человека? Воображение. Лида положила трубку, думая, что перестала со мной говорить. Говорить-то перестала, но ее светлый минералогический кабинет вместе со всеми сотрудниками, с чистенькими столами и микроскопами, с запахом кофе и духов как бы въехал в мой кабинетик, вроде сказочной печки Ивана-дурака. Я увидел фиолетовый камень на Лидиной полке, глазастые окуляры, чистое полотенце и вечно начатую коробку конфет; увидел ее немного расстроенное этим звонком лицо — беспокоила по пустяку и говорила глупости. Я сказал «увидел», а ведь не то и не так… В словарях сотни тысяч слов, но попробуйте этими словами объяснить, что такое любовь, душа, интуиция, совесть…