— Третья, — поправил я ради верного счета.
— Почему третья?
— Вместе с Овечкиной.
— Да. Третья от Чариты Захаровны Лалаян. Странная жалоба…
Видимо, странность была столь неудобной, что прокурор замешкался. Нужно было помочь:
— Мишанин жаловался, что я ироничен. А Лалаян, наверное, жалуется, что я несимпатичен?
— Лалаян утверждает, что вы подстрекали се убить отца.
И Прокопов жадно глянул на меня. В его карих округлых глазах было столько добросовестного любопытства, что я стушевался, не выдержав подозрения. Вдобавок, в правом глазу светилось агатовое пятнышко — наверное, бельмецо, — которое нацелилось прямо в мою переносицу, как поймало в оптический прицел.
— Подстрекал, — признался я.
— Вы, разумеется, шутили?
— Нет.
— Тогда что?
— Лалаян хочет от отца избавиться, да не знает, как.
— И какой предложили способ?
— Путем утопления.
— Да, Лалаян так и пишет.
— Чарита Захаровна врать не станет, — вздохнул я.
— А если бы Лалаян последовала вашему совету?
— Я бы стал соучастником убийства, вы бы меня арестовали.
— Неуместно шутите, — бросил он, но, видимо, поугрюмевшее мое лицо заставило его добавить: — Забываете, что смех убивает и разит.
— Что-то не видно сраженных.
Прокурор отпустил меня взглядом, сел за стол и рассеянно переложил бумажки. В образовавшейся паузе была какая-то неуклюжесть: видимо, он не решался сказать то, что хотел, а я не решался уйти туда, откуда пришел.
— Сергей Георгиевич, — спросил он вдруг голосом, лишенным прокурорского цемента, — вам не нравится мой возраст?
— У вас прекрасный возраст, но не для прокурорской должности.
— А какой нужен для этой должности? Ваш?
— Ага, — подтвердил я. — Примерно с сорока до семидесяти.
— Почему же? — усмехнулся Прокопов, услышав цифру семьдесят.
— Юрий Александрович, прокурор — это ведь не грамотная машинка для применения статей закона. Прокурору, судье, любому руководителю необходимы жизненный опыт, ум, знание психологии, проникновение в человека, интуиция…
— Да в городе сорок процентов судей имеют возраст до тридцати лет!
— Поэтому справедливости и не жди.
— Вы хотите сказать, что молодой в отличие от пожилого станет нарушать закон?
— Нет. Но соблюдение законов и справедливость — это еще не одно и то же.
— Сергей Георгиевич, — с бесшабашной свободой спросил вдруг прокурор, — вас никто старомодным не называл?
— Называл: жулик Смиритский.
6
Казалось, еще вчера день и ночь дрожал июнь. А сейчас за форточкой на одной ноте держится звук, берущий за душу — ветер угрожающе выл в прутьях деревьев, в проводах и в любом тонком и одиноком предмете. Чего он грозится, когда синее небо без облачка? Я перешел к другому окну, из которого открывался кусок городского горизонта — там вставал на дыбы синий дракон, завихряясь множеством своих голов. Неужели выпадет снег?
Тот же двор, те же деревья с недосброшенными жестяными от холода листьями, та же зеленая потвердевшая трава… Ничего не изменилось, но стало лишь холодно. Неужели перемена температуры тоже двигает время?
— Сережа, чай готов.
На кухне до сладкого головокружения пахло мелиссой, чабером и медом. Лето вернулось. Выходит, не только температура меняет ход времени, но и запах.
— Почему такой пасмурный? — спросила Лида, словно я часто бываю веселым.
— Наверное, устал.
— Сережа, тебе пора отдохнуть, иначе это плохо кончится.
— Помру, что ли? — бодро спросил я, потому что сделал первый глоток солнценосного чая.
— Представь себе! Упадешь на допросе или на месте происшествия рядом с твоими трупами.
— Лида, я буду жить вечно.
— Неужели?
— У работы нет конца, поэтому кажется, что бесконечна и жизнь. Работа протягивает время за горизонт.
— Сережа, тебе нужно куда-нибудь съездить.
— Зачем?
— Развеяться. Не думать о преступниках и о том, что время протягивается за горизонт.
Я стараюсь никуда не ездить, потому что…
Желтое теплое дерево полок и шкафчиков. Торшер с золотистым абажуром, отчего дерево сделалось еще теплее. Желтый хохлатый петух с красным гребешком сидит на чайнике с травами. Дух мелиссы, который перебивает запах других трав. Лидины светлые волосы, неподвластные времени, распущенно шуршат по плечам…
Я стараюсь никуда не ездить, потому что люблю свой дом. Как же его покинуть, когда виден конец жизни? Еще успею, еще покину.
— Сережа! — вскрикнула Лида так, будто увидела мышь, самого страшного для нее зверя.
Но смотрела она не в угол или под стол — да и нет у нас никаких мышей, — а почему-то на мою чашку, где уж наверняка мышь не сидела. Все-таки я заглянул — недопитый чай золотым расплавом дрожал на дне.
— Что?
— Где же твоя бородавочка?
Я поставил чашку рывком, точно обжегся, и распрямил указательный палец. От нароста осталось лишь пятнышко, почти незаметное — легкое потемнение кожи. Я погладил его, точно сомневаясь, но палец стал гладким и каким-то стройным, как и положено указательному.
— Сережа, ты ходил к хирургу?
— Я ходил к колдуну.
Пришлось рассказать. Про Вовика, про Чариту Захаровну, роковую тень на фотографиях, «чайную розу» и визит к Смиритскому. Слушает уголовные истории Лида своеобразно: смотрит на меня с возрастающим страхом, будто все, о чем сейчас говорю, окажется здесь, в нашей квартире. Поэтому о делах кровавых и сильно грязных я помалкиваю.
— Взглядом свел?
— Прикосновением.
— Есть же необыкновенные люди…
— Которые чаще всего оказываются обыкновенными мошенниками.
— Жировика-то нет.
— Думаю, мазнул какой-нибудь едкой жидкостью.
Лида налила мне вторую чашку. Тепло, тихо, запах трав, Лида — и уехать?…
Что-то произошло. Эфир ли дрогнул, ангел ли пролетел? Мне вдруг стало так легко и щемяще хорошо, что я огляделся с неясной улыбкой. Но ото состояние уже миновало. Нет, не эфир и не ангел — миг повторился, потому что повторилось когда-то бывшее с микронной точностью: Лида, кухня, запах, свет и мое настроение. Повторный миг жизни… А если повторятся два мига, минута, час, день? Не значит ли тогда, что время может идти вспять?
— Не то, Сережа, худо, что этот Смиритский лечит биополем, а то худо, что человек он плохой.
— Не верю я в его биополе.
— Сережа, какая-то сила есть.
— Ага, божественная.
— Божественная не божественная, но вселенская и нематериальная.
Говорил я рассеянно, точно ждал повторения того прекрасного мига, когда ощутилось возвращение времени. Есть нематериальная вселенская сила — время. И мысль, и любовь, и много чего есть нематериального и вселенского.
— Этой твоей силы нет доказательств, — юридически изрек я.
— Интуиции тоже нет доказательств, а ты в нее веришь.
— Существование интуиции подтверждается на каждом допросе.
— Есть доказательства и духа, Сережа. Возьми боль. Зачем природа придумала, чтобы боль, например, от укуса комара передавалась твоему сознанию?
— Чтобы я комара прихлопнул.
— Правильно. А боль, скажем, от клыков хищника, огня, удара?
— Чтобы бежал или защищался.
— Да, пожалуй… Сережа, а вот какой смысл передавать мозгу болевые сигналы, например, от раковой опухоли?
— Чтобы человек шел к врачу.
— Думаешь, природа предвидела поликлиники? Зачем природа безжалостно сверлит болью мозг, который не в силах помочь? Какой смысл мучить человека болью перед его кончиной?
— А какой? — вяло спросил я, не расположенный к серьезному разговору.
— Природа стучится к разуму и просит помощь. А это значит, Сережа, что человеческий разум создала не природа, а какая-то сила иная, духовная.
Я с интересом посмотрел на пятнышко, оставшееся от жировика. Неужели Смиритский прибег к этой духовной силе? Смущает только одно: почему люди, прикоснувшись к могучей силе, да еще духовной, непременно оборачивают ее в свою выгоду? Помню черноокую худющую обвиняемую с жгуче-непримиримым взглядом, которая обладала, говорят, силой присушивать парня к девушке и наоборот; шли к ней косяками, брала она за это пару обручальных колец, мужское и женское — при обыске я изъял, наверное, полведра этих драгоценностей.