— Сейчас?
— Да, я сказал, чтобы его привели. Пока пистолет не уплыл. Потом снова передашь следователю. — Бахметьев положил трубку.
Носильщик уже входил в кабинет, его сопровождал Ниязов.
— Привет. — Сальков протянул руку, он проверял свое процессуальное положение: сотрудники милиции не обменивались рукопожатиями с задержанными, лишь со свидетелями.
— Привет. — Ладонь Салькова оказалась вялой, почти не напряглась в пожатии, да это и неважно было: встреча с Денисовым его не порадовала.
— Я не нужен? — Младший инспектор пошел к двери.
Денисов набрал номер в надежде, что он снова окажется занятым. Трубку сняла Лина:
— Я слушаю.
— Так неудачно получилось вчера. Да и утро кувырком. Ты извини. Как дела?
— Знаешь сам.
— А все-таки?
— Ты не один? — Она тонко чувствовала его. Даже по телефону.
— Был, пока набирал номер.
— Спешишь?
— Работы много.
— Занят — не звони! — Разговор получился тягостным для обоих.
Носильщик обо всем догадался, смотрел понимающе.
— Как Наташа? — Был один только способ призвать Лину к порядку.
— Тебя это волнует? Когда брала из сада, сказали: «Из носа шла кровь после обеда…» Второй раз! Сейчас и в начале лета. А мы врачу показывали?
— Может, перегрелась?
— Ну, Денисов, ты даешь! — На том конце провода Лина тоже была не одна, разыгрывала маленький спектакль. — «Перегрелась!» На улице холодина, того и гляди снег выпадет!
— Не понимают! — посочувствовал Сальков, когда Денисов положил трубку. — Моя Татьянка точно такая. Все они.
— В какой момент ты обратил внимание на погибшего? — спросил Денисов, становясь другим. Ни Лины, ни Наташи в этой его жизни не существовало. — Видел с вечера? В залах?
— Только на платформе. — Сальков тоже сразу подобрался, был начеку.
— При отправлении тамбовского?
— Вернее, когда уже отправился.
— У вагонов?
— С нерабочей стороны.
— На том месте, где его потом обнаружили?
— Да, примерно.
— Когда ты его увидел… Что он в это время делал?
— Просто стоял, смотрел.
— Куда?
— Можно сказать — «никуда»… — Сальков подумал. — Стоял так, что ни пройти, ни проехать. — Раньше носильщик об этом не говорил.
— Один?
— Да.
— Окликнул его?
— Сказал: дай место, мол. Он как стоял, так и остался стоять.
— Как же?
— Посторонил, — носильщик показал жестом, — тачку провел по краю.
— Дальше.
— Поставил тележку, пошел за проволокой.
— Электропоезд на шестом пути еще был?
— Был. — Сальков взглянул обеспокоенно, в белесых на красноватом лице глазках невозможно было ничего прочитать.
«Я для него менее удобен, чем следователь прокуратуры, который его не знает, — подумал Денисов, — и мне будет дано другое объяснение…»
Он не ошибся.
— Денис, — носильщик подчеркнуто-тягостно вздохнул. — Скажу, как было. Я проходил на посадке — пассажир этот стоял. Я на него внимание обратил: он был как пьяный или оглушенный.
«Женщина из прокуратуры тоже видела его, закрывшим глаза рукой…» — подумал Денисов.
Сальков искусно сплел правду и вымысел:
— Поставил тачку, пошел искать проволоку. А сам за ним слежу. Поезд ушел, а он, как стоял на платформе один, так и остался стоять. У элеватора меня парень окликнул, попросил закурить. Так все и было. Когда сцепку почтовых потянули, я потерял его из вида. И выстрела не слышал. Увидел только — лежит. Я к нему. Думал, пьяненький…
— Дальше.
— А что дальше? Вижу с ним рядом… пугач. Пугач не пугач. Зажигалка? Я ведь тогда еще не знал, что с мужиком. Подобрал игрушку эту и пошел. — В белесых глазах Салькова на секунду вспыхнул торжествующий огонек, но носильщик тут же его погасил. — Тут вижу: Ниязов! Я к нему.
— Пистолет у тебя?
— Сейчас дойду до этого…
Утро Сальков провел небесполезно для себя — Денисов сразу понял: ездил не в сауну — советовался с кем-то опытным.
— …Ниязову я про игрушку эту ничего не сказал. А потом иду, думаю: «Зачем взял?! Из-за чепухи может неприятность выйти!» Мне бы вернуться, отдать оперуполномоченному. А я… Короче, подошел к мусоросборнику, бросил в контейнер, и делу конец… — Носильщик вздохнул. Он был из тех, кто быстро, по пустяку начинал волноваться и так же быстро успокаивался.
— Да и так рассуждать… — Салькову было мало того, чтобы история выглядела правдоподобной, он хотел, чтобы Денисов в нее поверил. — Зачем мне пистолет? Откуда я знаю, где его достали? Кого из него уложили? Это ведь все на меня повесят! В жизни не возьму.
Как говорили на вокзале, он пытался повесить Денисову лапшу на уши. Закон ни в одном случае не делал человека ответственным за преступление, которое он не совершал. Сальков это отлично знал.
«Оружие становится дефицитом, — подумал Денисов. — Есть люди, готовые из-за него на преступление. Сальков думал заработать большие деньги…» Человек, звонивший с перрона, не обманул: рядом с трупом был пистолет, и Сальков его взял.
— В какой именно из мусоросборников ты его выбросил? — спросил Денисов.
— У багажника. Бросил и думать забыл… Как считаешь, будет мне за это что-нибудь?
— 201-й… — окликнул по рации дежурный. — Где находитесь?
— Третья платформа.
— Судебный медик позвонил. Выезжает к нам. Подходите. И поставьте в известность Королевского. Он с носильщиком. У контейнеров с отходами.
— Понял. — Денисов спрыгнул с платформы, не обращая внимания на начавшийся дождь, повернул на вокзал.
Денисов знал о решении Королевского — допросить судмедэксперта. Такое бывало, если следователь признавал это необходимым и существенным, как в данном случае. Бахметьев решил этим воспользоваться — еще раз посоветоваться с судебным медиком и, как водится, приглашал старшего опера: Бахметьев не работал в розыске и по разным причинам не мог стать первоклассным розыскником, у него был свой дар — ОБХСС. Оба понимали это.
Мусоросборники находились позади высокой каменной кладки, отделявшей заднюю часть двора. Их было несколько, доставленных сюда на случай досмотра и взятых под охрану. На каждом были проставлены мелом координаты места стоянки в ночь происшествия — «зал 2», «пл. 4», «багажное 1».
Королевского что-то задержало, контейнеры еще не были осмотрены. Сальков, понятые и двое сотрудников милиции — когда Денисов подошел — стояли плотно сбитой группой. Носильщик повторял для понятых:
— Вижу: человек лежит! Думаю, может, обморок? Упал — виском об асфальт… Долго ли? — С каждым повтором объяснение Салькова выглядело более убедительным. К суду могло и вовсе обкататься.
— А мне и ни к чему про выстрел. Упал и упал! Кровь под ним? А у меня аллергия на кровь. Как вижу — сразу отключаюсь…
Он стоял спиной к Денисову.
— Дальше, — сказал Королевский.
— Думал, зажигалка! Или пистолет стартовый… Ну и взял посмотреть.
— Ну, потом-то понял, что оружие, не зажигалка? — спросил один из понятых — дружинник вагонного депо, — суровый, с большим животом. Сальков угрюмо взглянул на него:
— Потом — другое дело. А сразу-то? Поднял и по платформе, к вокзалу… — Сальков защищал свое право на ложь во спасение. — Вижу, оперативник дежурит. К нему. — Дальше пошло гладко. — «Скорую» вызвали. Стали спасать. Не я — он бы до камышинского на платформе лежал, до четырех утра! Конец пути — глухой, ходят мало! — Сальков не прочь был поставить случившееся себе в заслугу.
— Почему ж пистолет не сдали? — Понятой не успокоился.
— Я ж говорю: думал, зажигалка! Бывает? С тобой вроде ничего такое не случается.
— Такое? — сказал вагонник. — Никогда!
Второй понятой молчал.
— Как лежал пострадавший? — Королевский взглянул на часы. Он понимал, что опаздывает.
— Даже не заметил. — Со следователем Сальков говорил униженно-подобострастно. — Схватил игрушку эту и бегом по платформе.
— Бегом?
— Ну, пишите: «Быстро пошел».
— Дальше.