— Моя жена, Елена Дмитриевна… — представил Сазонов.
У мойки возилась немолодая худенькая женщина в вельветовых брючках и кофточке; увидев Денисова, женщина завернула кран, выключила воду.
— Садитесь. — Она вытерла руки, заговорила: — В ногах правды все-таки нет, говаривал мой отец, когда разрешал мне выйти из угла… — Сазонова мило коверкала «р» и «л», получалось довольно забавно. — Были жестокие времена…
«Человека, у которого детство было счастливым, узнаешь сразу…» — тем не менее подумал о ней Денисов.
Сазонов заметил:
— Я смотрю, тебя довольно часто наказывали, Малышка. Такое впечатление, что ты каждый день стояла в углу.
— Это правда. Да вы садитесь, пожалуйста.
Денисов сел против жестяных круглых банок с чаем, экзотического вида бутылок. Здесь же стояли часы, которые не шли.
— Как же, Малышка, ты будильник буцкнула! Теперь, наверное, его никакая мастерская не выправит…
Супруги разыгрывали интермедию, обоим хорошо знакомую, Денисов понимал это; мысли его были впереди, как у шахматиста, проигрывающего в уме возможные варианты:
«Смогут ли они опознать труп? Кто им погибший — родственник, знакомый? Какое отношение к случившемуся имеют другие двое гостей — молодые?…»
Но сначала требовалось на месте все уточнить.
— Ваш телефон… — он назвал номер, — установлен давно?
— Уже восемнадцать лет. — Сазонов присел с другой стороны стола. — Лишь немного подправили, когда переходили на семизначные номера.
— Меня интересует человек, у которого вчера на вокзале видели номер вашего телефона. Я хочу спросить, у вас жил кто-нибудь на этих днях?
— Сейчас тоже живут. — Сазонов показал за стену, Денисов почувствовал, как велико помещение. — Наши знакомые. Из Орска.
— Давно?
— С неделю. Мы не против, правда, Малышка? Паркет не жалко… — Паркет был и в самом деле в плачевном состоянии, требовал срочной циклевки.
Пока они говорили, Сазонова особым образом заваривала кофе — Денисову не приходилось видеть раньше: кофе был помещен в бумажную воронку, залит кипятком. Просачивавшийся сквозь бумагу напиток становился густым и ароматным.
— Не приходилось пробовать? — угощая его кофе, Сазонова сообщила доверительно: — Хозяйка я, знаете ли, все-таки никудышная, но кофе сварить смогу.
— А что случилось? — спросил Сазонов.
— Кроме них, гостил еще кто-нибудь?
— Мужчина. Он вчера уехал.
— Кто он?
При этом вопросе Денисов почувствовал замешательство Женщина поднялась.
— Елена Дмитриевна, тут тебя… — заметил Сазонов. — Кто он? Как зовут? Ты же его поселила!
— Да, я. — Женщина явно смутилась, но тут же перешла наступление. — Но ты же разговаривал с ним. Обсудил хоккейные проблемы. Мальчишке должны больше понять друг о друге. Я и спрашиваю тебя: «Кто он?»
— Мы почти не виделись. Я пришел, он уехал.
— Мог бы и побыть дома. И вообще, что за манера оставлять жену с незнакомым молодым мужчиной?! — Она обернулась к Денисову. — Как вы считаете?
— Какой он из себя? — Денисов сделал несколько быстры коротких глотков. Кофе был отличный.
— Лет сорока… — Сазонов пожал плечами.
— Худощавый, высокий… — Сазонова пришла на помощь. В костюме.
По отдельным частям портрета, набросанного супругами можно было с осторожностью идентифицировать личность погибшего.
— Как он попал к вам.
Сазонова объяснила:
— Он должен был на пару дней остановиться у Окуневых Но Иван Яковлевич с семьей на даче…
— Он был у них?
— Разговаривал с домработницей по таксофону. Она ему дала наш адрес и телефон. Так бывало не раз! Наши гости едут к ним, его — к нам!
— Перед тем как приехать, он позвонил?
— Конечно же! Я разговаривала с ним. Пригласила: «Приезжайте, пожалуйста». А что я должна была сказать, если человеку негде остановиться?
— Скоро он приехал?
Она задумалась:
— Минут через сорок.
— Сколько езды от Окуневых до вас?
— Минут двадцать на машине. Но он ехал с вокзала.
— Он сказал?
— Да. С вашего вокзала. Я еще спросила: «Бог мой, куда же ездят с него!» Он ответил: «На Донбасс. В Тамбов».
Денисов больше не сомневался, что они говорят об одном и том же лице.
— Кто такие Окуневы?
— Наши друзья. — Сазонова в некоторых случаях могла ограничивать себя. Ответила немногословно. — Сам Иван Яковлевич преподавал, доцент. После войны вместе с нашим заведовал в 3-м медицинском.
— Потом он переехал в Рязань, я имею в виду институт, — вставил Сазонов.
— Окуневы действительно на даче?
— Скорее всего. Обычно до начала зимы там сидят. Только они да сторожа. Во всяком случае в Москве, их нет, я звонила.
— Телефона на даче нет?
— Был. Потом отказались: нет покоя!
Денисов вернулся к погибшему:
— Но имя-отчество этого человека? Откуда он?
— Вы меня простите. — Все время, пока Денисов находился в квартире, она не выходила из своей роли девочки-подростка, которая отводилась ей в обкатанном десятилетиями семейном спектакле. — Когда он называл отчество, я поймала себя на том, что забыла имя. В результате не услышала отчества. Переспрашивать было неудобно. Очень милый застенчивый человек. Я не могла заставить его со мной пообедать, с большими усилиями удалось влить в него чашку чая. И то — без сахара.
— У меня просьба. — Денисов поблагодарил за кофе. — Внизу нас ждет машина. Я попрошу ненадолго поехать со мной на вокзал.
— Обязательно? — Сазонов опечалился. — И непременно обоим? У Елены Дмитриевны с ногами…
— Ничего, ничего, — перебила та. — Немного проветриться не мешает. Тебе тоже. Засиделись. Собирайся. Надо же выручить человека! Скажите, он кому-то дал наш телефон, и за это его задержали?
— Пассажирке из Нижнего Тагила, ей негде ночевать.
— И это все, что он натворил?
— Да.
В коридоре Денисов снова зацепился взглядом за пачки подготовленной к сдаче макулатуры.
— Внукам собираем. — Сазонова заметила его интерес. — Полная квартира книг, антиквариат. «Нет, бабушка, ты ничего не понимаешь, нужны макулатурные». Домработница ни одной бумажки не выбрасывает, вяжет в узлы. Ох, эта внуки! Мне почему-то не дают их взять к себе; боятся, что я их испорчу.
— Домработница видела гостя?
— Она пришла, когда он уходил. А Олег и Дима как раз обедали.
— Кто они?
— Два милых молодых человека. Из Орска. Мама одного из них когда-то работала с Николаем Алексеевичем. Инженеры транспорта…
— Они тоже видели его?
— Да.
— Я прошу их разбудить. Им придется тоже проехать в отдел.
Осмотр заканчивался. Бахметьев и криминалист о чем-то разговаривали, сидя на корточках рядом с погибшим.
Мелкий моросящий дождь несколько раз принимался идти и все не шел, словно не решался.
Перрон так и остался серым, сумрачным. Пахло гарью. За забором элеватора, на стройке жгли мусор. Запах был чем-то близок предчувствию дождя, грязно-серому небу.
На соседней платформе было много людей — шла посадка на Астрахань и прибыл скорый Липецк — Москва.
Судебный медик — рыжебородый, в джинсах, с крепким молодым жирком на животе — курил у вагона, превращенного в камеру хранения. Над головой держал раскрытый зонт-автомат.
Узнав Денисова, медик помахал рукой. Бахметьев обернулся:
— Сазоновы здесь?
— Да.
— Как их самочувствие?
— Профессорша, по-моему, всплакнула. Сейчас они придут вместе с Королевским.
— Новое есть? — Бахметьев поднялся. Ему было тяжело разговаривать сидя, снизу вверх.
— Все, как я докладывал. Приехал по рекомендации друга Сазонова — Окунева.
— Надо с ним срочно связаться.
— Кравцов уже поехал.
— Окунев тоже медик?
— Невропатолог.
— А что их домработница?
— Тоже на даче.
— Дача, кажется, по белорусскому ходу?
— В Звенигороде.
— А как те двое, которые ночевали у Сазоновых?
— С ними Худяков. Дознаватель.
Денисов воспользовался минутой, подошел к судебному медику: