— Первый — Ниселович, пишет по экономическим вопросам, избран от Курляндской губернии. Второй — Фридман — от Ковенской губернии. Оба довольно опытные адвокаты. Собственно говоря, хотя они и защищают в Государственной думе интересы еврейского населения, но по своему образу мышления и пониманию российской действительности принадлежат к той же группе, что Милюков и Родичев. В единичных случаях, когда в парламенте возникает вопрос о правовом — или, вернее, бесправном — положении евреев в Российской империи, на их плечи падает тяжесть быть представителями гонимого народа.
Тут Ходошев невольно подумал: о них, безусловно, не имеют понятия ни бердичевский портной с бескровным лицом, ни витебский жестянщик — ведь не эти труженики избирали Ниселовича и Фридмана…
— О чем задумались, коллега? — спросил Кузнецов.
— Ниселович и Фридман полагают, очевидно, что еврейский народ может быть спокоен, имея в их лице таких защитников…
— Ошибаетесь, евреи знают о них. Совсем недавно мне рассказывал знакомый журналист, что в еврейских газетах «Гайнт» и «Момент» часто упоминаются имена этих депутатов как представителей от евреев. Я хочу сказать, что оба эти адвоката весьма образованные юристы, солидные ораторы, постоянно выступают против грязной волны наветов и вымыслов, приносимых на эту высокую трибуну Пуришкевичем и его единомышленниками. Обратите внимание, у обоих такой вид, будто они внутренне готовятся в предстоящему бою.
— Почему вы так думаете, господин Кузнецов?
— В этом отношении у меня большой опыт, мне достаточно знакомо поведение так называемых избранников в наш российский парламент.
В это самое время часть депутатов поднялась со своих мест и направилась к боковым дверям. Звонок в руке Родзянко остановил оратора, и председатель попросил депутатов вернуться на свои места. Но тщетно! Один из депутатов сделал довольно выразительную гримасу, показывая, как убийственно скучно выступает оратор. Колокольчик надрывался, но остановить депутатов был не в силах. Вскоре жиденькие хлопки из задних рядов оповестили об окончании выступления «выдающегося» оратора.
Ходошева переполняла новизна впечатлений. В Киеве он однажды присутствовал на весьма оживленном заседании городской думы, но та картина, что ему запомнилась, не шла ни в какое сравнение с грандиозностью происходившего перед его глазами теперь.
Звонок председателя зазвенел как-то особо, многозначительно. Родзянко объявил перерыв, после которого начнется обсуждение внесенного в Думу группой правых депутатов запроса о ритуальных убийствах в связи с убийством Андрея Ющинского в Киеве.
Гул в зале не смолкал. Сердце Ходошева забилось сильнее: скоро, скоро он услышит то, ради чего приехал сюда.
Во время перерыва Ходошев пошел в буфет, у стойки столкнулся со светловолосым корреспондентом, своим соседом по ложе.
— Видите тех трех депутатов? — шепнул ему Кузнецов, прихлебывая чай.
— Что сидят у крайнего окна?
— Да. Это тройка правых главарей. В судейском сюртуке — это бывший товарищ прокурора Виленской судебной палаты.
— А-га, догадываюсь. Наверное, Замысловский Георгий Георгиевич.
— Он самый.
— Вид у него довольно поблекший.
— Обратите внимание на его глаза, коллега из Киева. Стеклянные глаза. Присмотритесь получше — просто оторопь берет!
Новый знакомый Ходошева очень верно подметил, что у Замысловского стеклянные глаза; своим мутным блеском они придавали всему его облику выражение напряженности и затаенной злобы.
В это время к Замысловскому подошел пристав с какой-то деловой бумагой в руке.
Корреспонденты взяли по стакану чая и подсели к соседнему столику, поближе к депутатам. Передавая бумагу, пристав сказал, что это текст запроса, подготовленного правыми депутатами к сегодняшнему заседанию.
Замысловский оживился. Слегка сощурившись, он быстро пробежал глазами текст запроса.
— А тот, которому Замысловский передает бумагу, Марков-второй, — шепнул Кузнецов.
Как только Марков ознакомился с документом, лицо его засияло от удовольствия.
— Как вы думаете, Георгий Георгиевич, достаточно ли сильно и убедительно? — спросил Марков, выжидающе глядя на Замысловского.
— Полагаю, что да, — послышался утвердительный ответ.
— Здесь, правда, следовало бы сказать о черте оседлости… — Марков пальцем отметил в тексте строку.
— Плохой же из вас дипломат! Не к месту здесь, — Замысловский укоризненно покачал головой.
— Почему «не к месту»? Это всегда к месту, — не сдавался представитель курских помещиков.
— Чувствуется, что вы не юрист, Николай Евгеньевич.
— Меньше юриспруденции и побольше истинного чувства, — настаивал Марков.
Вынув из верхнего карманчика пиджака карандаш, он собрался было дописать к проекту свое замечание. Но Замысловский быстро выхватил бумагу из рук Маркова, сложил ее вдвое и спрятал в кожаный портфель.
— Доверьтесь нам, Николай Евгеньевич, — многозначительно сказал Замысловский.
— Я никому не доверяю, даже нашему доктору Дубровину.
Тут в разговор вступил Пуришкевич, оторвав распаренные красные губы от горячего стакана:
— Что за спор среди своих? Чем обижен наш громовержец? — вытирая рот, заговорил он.
— Прочитайте и вы, Владимир Митрофанович, и скажите, чего не хватает в нашем запросе, — настаивал Марков, показывая на портфель Замысловского.
Пока Замысловский расстегивал портфель, Пуришкевич тщательно вытирал мокрый лоб платком.
— Георгий Георгиевич, уступите нашему громовержцу, мы должны быть сплоченными как никогда! — сказал Пуришкевич, прочитав документ.
Замысловский засмотрелся на значок, блестевший в петлице визитки Пуришкевича.
— Вы призываете к сплочению, а сами организуете отдельные союзы. Вот тебе и «Михаил-архангел»! — кипятился Марков, красные пятна выступили на его лице.
— А вы что думаете, друзья мои? Союз «Михаила-архангела» — это не еврейско-социалистический союз, — возразил Пуришкевич. — Я даже сочинил стихи в честь нашего союза. И, как мне стало известно, они читаются в высших кругах русского общества.
— Ваши стихи?.. — в голосе Замысловского сквозит ирония. — Лермонтова из вас, Владимир Митрофанович, все равно не получится, и нового гимна вы тоже не сочините.
— Как знать, милостивые государи. — Глаза Пуришкевича самонадеянно блеснули.
— Знаем, знаем, Владимир Митрофанович. Но лучше не дробить силы, а оставаться верным членом нашего «Союза русского народа», честное слово! Не протестуйте, вам не следует протестовать, многоуважаемый господин Пуришкевич. Да, да, сам Дубровин мне об этом говорил…
— Что говорил, что? — горячился Пуришкевич.
— Что наши люди всегда отличались преданностью и готовностью подчиниться, — хладнокровно ответил Замысловский. — Николай Евгеньевич может подтвердить, что и мнение государя императора соответствует… Союзу Дубровина и его органу «Русское знамя» всегда принадлежит первое слово, а вы дробите наши силы, милостивый государь!
— Да, это правильно, — кивнул Марков.
— Чепуха, мы стреляем из разных точек в одну мишень…
Замысловский и Марков все еще сидели за столиком. Теперь Ходошев имел возможность как следует разглядеть бывшего Виленского прокурора, понаблюдать за его манерой говорить, характерной жестикуляцией: каждое произнесенное слово тот сопровождал резким движением рук.
Ходошев подвинулся ближе к Кузнецову.
— В бытность Замысловского товарищем прокурора Виленской судебной палаты, — рассказывал Кузнецов вполголоса, — по его обвинительным речам демократам было вынесено приговоров больше чем на две тысячи лет тяжелых каторжных работ. В самые дикие места Сибири были высланы эти мужественные люди, борцы против деспотического режима.
— Слыхал, слыхал, — подхватил Ходошев.
— Осуждены героические сыны и дочери русского народа, в том числе и представители потомственного дворянства… — продолжал Кузнецов. — Мне рассказывали, как одна курсистка, красивая, с благородными чертами лица, выслушав речь Замысловского, в которой он требовал для нее смертной казни за то, что она стреляла в высокопоставленного сановника, крикнула ему прямо в лицо: «Придет и ваш черед, господин прокурор!» Замысловский, говорят, обратился к присяжным с такими словами: «Господа судьи, не будем дожидаться, пока нас уничтожат. Ее надо повесить на первом попавшемся столбе, посреди Вильно…» А известны вам подробности биографии святейшего апостола черносотенных орд Маркова-второго, господин Ходошев?