Цянь в знак приветствия наклонил величественную голову. Нельсон Пейдж тоже слегка кивнул. Лицо его, почти не различимое в полумраке комнаты, не выражало никаких чувств. Все трое хранили молчание.
Это было одним из правил Одинокого Волка — никогда не начинать разговор первым, если только представлялась такая возможность. Однако в данном случае он чувствовал, что первое слово за ним, и затягивать паузу было бы неловко.
— Мистер Пейдж? — спросил он. — Доктор Цянь?
Цянь поклонился с учтивостью, преисполненной достоинства. Хозяин ранчо «Плюс П» произнес звучным голосом:
— Я — Нельсон Пейдж.
Рейнджер поклонился и продолжал:
— Думаю, нет нужды называть вам мое имя. Вероятно, доктор Цянь без труда узнал меня, хотя я и изменился с тех пор, как мы виделись в последний раз. Я приехал поблагодарить вас обоих за то, что вы сделали для меня: если бы не доктор Цянь, меня не было бы в живых, и, как я понимаю, тому, что доктор смог уделить мне внимание, я обязан вам, мистер Пейдж.
Цянь кивнул в знак того, что принимает благодарность. Глядя прямо в глаза рейнджеру, Пейдж сказал:
— Вам повезло по ошибке, мистер Хэтфилд, — так, я полагаю, вас зовут, — благодаря ошибке с моей стороны и некоторому умолчанию со стороны вашего друга Мануэля Карденоса. Вы, как частное лицо, лично мне глубоко безразличны, как представитель расы, которая обманула меня, растоптала, сделала калекой, вы вряд ли могли бы рассчитывать на мое посредничество. Я говорю вам это, мистер Хэтфилд, чтобы у вас не возникало никаких иллюзий на мой счет.
— Однако, вы сами являетесь представителем этой расы, сэр, — тихо заметил рейнджер.
Пейдж кивнул.
— Да, — признал он, — по случайности рождения. Я могу добавить то, что вы не высказали вслух — что я ренегат и предатель по отношению к своим соплеменникам. Вы, конечно, имели в виду именно это. Но вы ошибаетесь — я никого не предавал. Просто мне до тошноты отвратительны подлость и неблагодарность моих соплеменников. Люди, обязанные мне всем, пытались разорить меня и оправдывали свою низость столь же низкой расхожей фразой: «Бизнес есть бизнес». Я впустил в свои дом человека, который погибал от нищеты и одиночества — а он устроил заговор, который едва не погубил меня. Доктор Цянь, представитель желтой расы, спас мне жизнь точно так же, как он спас вашу. Я посмотрел вокруг — и увидел, что цветные люди угнетаются и подвергаются постоянной эксплуатации со стороны белых. Здесь, на границе, можно видеть тому множество примеров. Что же касается вас, то не далее как сегодня мне сообщили, что недавно вы жестоко избили представителя мирного народа, населяющего здешние места, и чуть не убили его. Или это не так?
Он несколько подался вперед, опершись обеими руками о полированную поверхность стола, при этом руки его оказались в полосе яркого света от настольной лампы с абажуром. Хэтфилд машинально зафиксировал этот жест и какую-то минуту смотрел не отрываясь на руки хозяина. Затем поднял серые глаза и спокойно встретил гневный взгляд Пейджа.
— Думаю, парень, о котором вы говорите, не умрет. По крайней мере, в ближайшее время.
Пейдж, явно ожидавший услышать объяснения и оправдания, был, казалось, несколько озадачен. Цянь стоял и кивал головой, как оживший Будда, и его глаза-бусинки тускло мерцали.
Наконец, Пейдж откинулся в кресле, и во взгляде его мелькнуло что-то похожее на одобрение. Тон его едва уловимо изменился, и он заговорил так, будто забыл обо всем, что было сказано.
— Крайне сожалею, что дела не позволяют мне уделить вам больше внимания, — сказал он. — Доктор Цянь заменит меня в роли хозяина и будет, безусловно, счастлив, если вы согласитесь разделить его трапезу.
Цянь кивнул и улыбнулся. Хэтфилд помедлил на мгновение, но кивнул в знак согласия. В конце концов, он не мог отклонить приглашения без риска показаться неучтивым.
— Благодарю, сэр, — сказал он.
Пейдж ничего не ответил, и Хэтфилд последовал за китайцем в небольшую комнату, где их уже ждал стол, накрытый на двоих.
Яства, которыми потчевал вкрадчивый китаец, пришлись Хэтфилду по вкусу. Цянь поддерживал непринужденную беседу, стараясь касаться тем, представляющих главный интерес для жителей этого скотоводческого края. Изъяснялся он на правильном, слегка чопорном английском языке. Он был просто идеальным хозяином.
По завершении трапезы доктор проводил Хэтфилда в затемненную прихожую, минуя комнату, где в полумраке своего кабинета сидел Нельсон Пейдж за огромным письменным столом.
Лошадь Хэтфилда ждала у ступеней веранды. Он вскочил в седло, попрощался с китайцем и поскакал ж выезду. Цянь стоял и смотрел рейнджеру вслед, пока тот не скрылся из виду, а потом, в задумчивости, медленно вернулся в дом.
Проехав милю-другую, Хэтфилд натянул поводья и остановился. Прямо перед ним тянулись ряды ржавой колючей проволоки, ограждавшие ранчо «Ригал». Здесь дорога делала крутой поворот к югу, чтобы затем, в нескольких милях отсюда, вновь круто повернуть на запад.
Рейнджер взглянул на небо. Они с доктором довольно долго просидели за столом, и теперь день уже клонился к вечеру. Если он поедет этой окольной дорогой, то будет в Вегасе уже затемно, не раньше. А ведь Боров-Холидей говорил, что сегодня возможна крупная игра. Но если двинуть напрямик, через земли дона Себастиана, можно сократить путь вдвое…
Дитя бескрайних неогороженных пастбищ, Хэтфилд не питал особой любви к проволочным изгородям, а эту, к тому же, установили специально для того, чтобы насолить соседу. Поэтому он, пожав плечами, съехал с дороги, заворачивающей на юг, и продолжал двигаться прямо на запад. Вскоре он уперся в изгородь, остановился и соскочил с коня. Поискал и нашел слегка подгнивший столб. Взялся за скобу, крепящую к нему ржавую проволоку, нажал сильными пальцами раз-другой — и скоба ослабла, потом другая. Осторожно провел своего гнедого под провисшими гирляндами проволоки и закрепил скобы на прежнем месте. Наконец вскочил в седло и не спеша, легким галопом, поскакал на запад через холмистые пастбища ранчо «Ригал».
А высоко над вершинами, восседая на них, как на тронах, криво усмехались злобные божества гор Тинаха, наблюдая, как Одинокий Волк скачет навстречу неведомому, может быть — навстречу смерти.
Глава 11
Над горами пламенел закат, заливая алым светом их неровные зубчатые вершины. Ниже утесы были, казалось, густо покрыты бордовой краской, которая, стекая вниз, постепенно переходила в лиловую, а подножия гор кутались в фиолетовые тени. Поля вокруг сияли янтарем и изумрудом Их яркая раскраска как будто постепенно выцветала, линяла, и они становились дымчато-синими; с расцвеченного купола неба на землю незаметно спускалась серая пелена сумерек, затушевывая трепетные былинки и вздрагивающие цветы. Новорожденные звездочки молча смотрели на землю, предвкушающую сон, и, когда сгустившийся мрак поглотил тени, ветер утих, и даже паутинки застыли в неподвижности. Усталая природа ждала отдыха, и над полями воцарились мир и покой.
Но не было покоя в сердцах людей.
Дальше к югу сразу за изгородью ранчо «Ригал» ютилась чахлая рощица. Отсюда хорошо просматривалась дорога. Здесь, под деревьями, тесной кучкой жались друг к другу темные силуэты всадников, целая группа. Они кого-то ждали — безмолвно, неподвижно, только время от времени нетерпеливо била копытом лошадь да позвякивала сбруя.
Дорога, уходящая от этого места в обе стороны — на восток и на запад — была безлюдна, пустынна. При гаснущем свете дня она превращалась в размытую серую полосу.
Вдруг всадники насторожились: в сером мареве появилась какая-то точка. Она быстро увеличивалась, и скоро стало ясно: кто-то скачет. Сидящие в засаде подались вперед в своих седлах, в чьей-то жилистой руке зазмеилась кольцами веревка. И тут кто-то произнес гортанным голосом:
— Это не он!
Послышалось приглушенное ворчание, потом восклицания: всадник подъехал ближе, его узнали. Он перешел на шаг, всматриваясь в рощицу, и остановил лошадь там, где тень от деревьев падала на дорогу. Потом он наклонился в седле и крикнул через изгородь: