Так, с виду невооруженный, он ехал вдоль ржавой колючей проволоки, протянувшейся вдоль границ огромного ранчо дона Себастиана Гомеса.
Глядя на нее, он прикидывал, далеко ли ему еще ехать вдоль этой изгороди, уходящей туда, где высились размытые очертания мрачных гор Тинаха. Он пытался припомнить инструкции, которые дал ему Холидей. — Если срезать здесь напрямую, через огороженный участок, получится вдвое короче, — размышлял он. — Ну, на обратном пути посмотрим…
Однообразие бесконечной проволоки нарушили высокие узорчатые ворота кованого железа. В рощице вековых буков, на холме, Хэтфилд увидел большой белый дом Себастиана Гомеса.
Взглядом знающего человека рейнджер рассматривал прочные амбары, корали, ухоженные здания.
— Вот это настоящий хозяин, — заключил он. — Уж не он ли это скачет сюда?
По дороге, ведущей от дома к воротам ранчо, не спеша трусили три всадника, один чуть впереди остальных. У ворот появился человек, распахнул их створки, и трое всадников на рысях поскакали навстречу рейнджеру. Впереди ехал высокий мужчина с пронизывающим взглядом черных глаз, в густых черных волосах обильно пробивалась седина. Надменное чувственное лицо украшали тонкие губы и упрямо выдвинутая вперед челюсть. Гордость и достоинство читались в, этом лице, властность и надменность сквозили во всей его тонкой прямой фигуре. Он сидел на своем черном как смоль коне с. небрежным изяществом человека, который полжизни провел в седле. Подъехав поближе, он смерил рейнджера с ног до головы пронизывающим взглядом, но не сказал ни слова и выражение его лица не изменилось. Он проскакал мимо, ни жестом, ни кивком не поприветствовав Хэтфилд а.
Вслед за ним скакала стройная девушка с волосами, как лесное озеро, полное зари; а рядом с ней ехал высокий жилистый мужчина, смуглый, с блестящими черными волосами и горящими глазами. Лицо его сплошь было покрыто шрамами, и черты этого лица угадать было невозможно. Хэтфилд знал такие шрамы — следы маленьких ножичков, тех самых, которыми смуглая рука апача или яки ловко и безжалостно уродует лицо пленника, привязанного к пыточному столбу, случись какому-нибудь несчастному попасть к ним в руки. Мало кому из тех, над кем поработали эти ножички, удалось остаться в живых, и рейнджер невольно попытался представить себе историю изуродованного всадника. Он всматривался в лицо, изрезанное шрамами, сдвинув брови, серые глаза были холодны. Он сразу понял, что это тот самый человек, на которого Боров-Холидей так туманно намекал вчера вечером.
Хэтфилд решил, что этот человек служит у дона Себастиана Гомеса. То, что первым всадником был сам дон Себастиан — в этом рейнджер не сомневался. Он точно соответствовал всем описаниям, которые Хэтфилду удалось получить. А девушка, очевидно, Карен Уолтерс, внучка Гомеса. Она его тоже узнала. Хэтфилд заметил, как она вскинула рыжую голову, как сверкнули ее синие глаза. Вспоминая звонкую пощечину, которой наградила его крепкая ручка, он невольно улыбнулся. Девушка это заметила, проезжая мимо него, и лицо ее вспыхнуло гневом.
С изысканной учтивостью Хэтфилд коснулся широких полей своей шляпы, приветствуя всадницу. Карен бросила на него негодующий взгляд и промчалась мимо с гордо поднятой толовой. Этот обмен любезностями не ускользнул от внимания жилистого мексиканца, скакавшего рядом с ней, и он, видимо, придал этой сцене большее значение, чем она того заслуживала. Изуродованное лицо исказилось злобой, когда он повернулся в седле вполоборота. Хэтфилд поехал дальше не оглядываясь.
Проехав дюжину ярдов, девушка обернулась и какую-то минуту смотрела на высокую прямую фигуру незнакомца, непринужденно сидящего в седле. Потом отвернулась, в широко раскрытых глазах ее было какое-то странное выражение.
— Педро, — сказала она, и грудной голос ее звучал нежно, как арфа. — Педро, я чувствую, что должна ненавидеть этого человека, но все равно предпочла бы его побои поцелуям любого другого мужчины!
Педро Зорилья процедил сквозь желтые зубы витиеватое испанское проклятие.
— А я скорее бросился бы в объятия пумы или медведя, чем принимать от него побои! — проговорил он убежденно.
Глава 10
Если бы Хэтфилд мог видеть вторую встречу, которая произошла у дона Себастиана и его спутников, он бы, наверное, улыбнулся. Она случилась на окраине Вегаса. Полдюжины ковбоев на великолепных конях, смеясь и болтая друг с другом, скакали по направлению к городу. Здесь они лицом к лицу столкнулись с Гомесом и его спутниками. Ковбои смолкли, как будто язык проглотили. Молчание прервал широкоплечий парень, который ехал первым, удивительно красивый молодой человек — при нормальных обстоятельствах. Однако сейчас под каждым глазом у него красовалось по роскошному фингалу, нос опух, губы были разбиты, а красивый подбородок безобразно распух. Однако, при виде Карен Уолтерс, несмотря на это, глаза его засветились, а губы изобразили нечто вроде улыбки. Он сорвал с головы широкополую шляпу, обнажив шевелюру, красота которой ничуть не пострадала от соприкосновения с кулаками Одинокого Волка.
— Доброе утро, мэм! — приветствовал он девушку, чуть шепелявя при этом, по причине утраты нескольких . зубов.
Карен, смерив гневным взглядом Чета Мэдисона и остальных, промчалась мимо, будто не расслышав. Дон Себастиан проскакал, сидя в седле прямо, как будто в спине у него был стальной стержень. Педро Зорилья был преисполнен ненависти.
У Сида Маккоя саднило челюсть.
— Ты тут ни при чем, Сид. Они не из-за тебя так бесятся, — сказал Мэдисон, ухмыляясь в усы. — Это вся наша компания их раздражает — конечно, если она еще не прослышала, что ты внук Маккоя. Чего же ты хочешь-девушка из семейства Гомес не может нормально смотреть на парня с ранчо Маккоя. Но хороша, черт побери, хоть она и из чумазых!
Мэдисон был крутой парень, как и все мужчины в этих краях, но под горящим взглядом Сида он поежился.
— Чтоб я больше не слышал по ее адресу этих дурацких шуточек насчет «чумазых», — процедил Сид сквозь зубы. — Понял?
Мэдисон какое-то мгновение выдерживал огненный взгляд молодого Маккоя, потом заморгал глазками и отвернулся.
— Да я не хотел сказать ничего такого, — промямлил он.
Сид больше ничего не сказал, но черты его побитого лица не сразу разгладились. Чет еще некоторое время поглядывал на него искоса, но никак не мог сообразить, чем он не угодил парню. Он был не слишком сообразителен, подобные тонкости ускользали от его понимания.
— Поди, пойми их, тут сам черт ногу сломит! — пробормотал он в буйные заросли своих бакенбард.
Когда Калеб Тернер купил ранчо у прежнего владельца, усадьба уже была не нова, а случилось это еще за пятьдесят лет до того, как Нельсон Пейдж купил это ранчо у наследников Тернера. Это было просторное строение из розового известняка с лепными украшениями, с трех сторон окруженным огромным парком, где среди ярких цветочных клумб журчал фонтан. Дом стоял в дубовой роще, где местами попадались ели и тополя.
Чтобы сделать свою гасиенду удобнее, Нельсон Пейдж многое перестроил на современный лад, и она стала еще красивей благодаря со вкусом подобранным декоративным деталям. Амбары и другие хозяйственные постройки были в прекрасном состоянии.
— Да, он, похоже, настоящий хозяин, — заключил Хэтфилд, не спеша двигаясь по извилистой каменистой дороге, ведущей к дому.
Как будто из-под земли появившийся мексиканец, одетый в яркий национальный костюм, взял его лошадь под уздцы. Другой, дежуривший на широкой веранде, поспешил в дом сообщить о прибытии гостя. Еще минута — и Хэтфилда проводили через большой прохладный холл в изысканно убранную комнату, полусумрак которой подчеркивался бархатной драпировкой. Так убирали свои замки в старину знатные доны, чтобы оградить себя от почти тропической летней жары, а зимой — от свирепых вьюг, которые то и дело налетали сюда с севера. Просторная комната была обставлена скромно, мебели почти не было, и от этого еще гармоничней воспринимался здесь человек, сидящий за обширным письменным столом темного дерева. Так же сидел он в тот день, более двух месяцев назад, когда Мануэль Карденос стоял перед ним, умоляя помочь раненому рейнджеру. И вот сейчас этот рейнджер вошел в кабинет и его проницательный взгляд остановился на белом бесстрастном лице хозяина и его глубоко посаженных умных глазах. Рядом с Пейджем, так же, как и тогда, стоял Цянь, громадный врач-китаец, которому, как уверял деревенский лекарь, Джим Хэтфилд был обязан жизнью.