Он вышел. Она услышала, как внизу под окнами мягко хлопнула дверца их машины, ровно заурчал мотор, муж дал ему чуть прогреться, да он и не остывший был. Она откинула занавеску, увидела сверху, как Леша выруливает со двора, медленно лавируя между дворовыми машинами, которые не имели гаражей, а потому ночевали жалкие под открытым небом, мимо трансформаторной будки, мимо детской песочницы, из которой старушки из семнадцатого дома брали песок для своих кошек — будто им его привезли! Леша притормозил в воротах. Кирпичный свод окрасился густо-красным. Повернул голову налево, взглянул, как там, нет ли помехи, можно ли выезжать. Выскочил указатель поворота, желтый флажок, каких теперь совсем не делают, замигал, замигал, два цвета смешались, красный с желтым, но ненадолго. Леша выехал, ворота стояли пустыми, только у самой земли точно осталось какое-то движение (память движения), пыль не улеглась, поднимался теплый воздух, сохранивший еще жаркий запах мотора. Ася подумала о старшем, о Славике, каково-то ему предстоит, разыскивая по гаражам да по ремзонам в автохозяйствах будущего разные части, они ж тогда совсем редкостными станут и, наверно, больших денег потребуют. Трудно ему придется содержать на ходу отцовскую машину. Это Юра Козельский со своим «Зисом» ее на такой лирический лад настроил. Отсветами на снегу.
Ася вытерла стол, хотела телевизор включить, — он у них на кухне стоял, — но оказалось, уже поздно. Еще один день отлетел. Она пошла, взглянула на детей, легла и сразу как отключилась, как шнур из розетки выдернули, и покатило ее по асфальту, по широкой дороге, обсаженной высокими деревьями, будто всей семьей они едут в воскресенье за город. Она приоткрыла глаза, когда Леша укладывался рядом, одной рукой тянул на себя одеяло. Она нащупала его горячее плечо, поцеловала. Леша тихо засмеялся, погладил ее как ребенка. Сквозь сон она услышала его шепот.
— Ась, — шептал он, — Яковлев тоже дизеля не любил. А уж Виталик толк в этом деле знал.
— Спи, — она сказала, и снова замелькала, понеслась ей навстречу ровная дорога, асфальт с белой разметкой в зеленом, веселом лесу.
3
— Мы на грядущий век работаем. Вперед заглядывай! Вперед! Мне то, что завтра, мне то неинтересно, — говорил Игорь. — Идея нужна стоящая. Не по мелочи. Наше дело стратегия. Ищи поворот.
Тогда я только начал заниматься своей темой, а потому слушал начальника со всем вниманием, четко приняв для себя, что надежность как обобщающий показатель качества требует к себе деликатного подхода и раз, подобно всякой системе управления, имеет «вход» и «выход», то надо брать всякую входящую информацию, тем более от руководителя.
— Меня интересуют две подсистемы — «эксплуатация» и «ремонт», на выходе которых, — начал было я, — будем снимать данные о надежности автомобиля и его агрегатов. Если все наши данные как-то отбирать, сортировать, оценивать и оперативно передавать конструкторам, система станет замкнутой, возникнет надежная обратная связь: конструктор будет получать возможность управлять надежностью, находя новые решения, повышающие качества отдельных деталей, или давая необходимые указания службам эксплуатации.
— Умный ты очень, — вздохнул Игорь. — Тебе б в Ижевск! Ты себе автомобильного человека, на которого работаем, представляешь? Парня того, который в ватнике, в брюках, заправленных в сапоги с отогнутыми голенищами, на педаль давит? Чем его заинтересуешь? Во что он поверит? Поворот нужен, все сразу, влево, вправо, я не знаю, но все сразу.
И вот, кажется, определился поворот!
— Новое топливо, представляешь? Да если даже эту идею сейчас начать разматывать, незамедлительно, это на грядущий век работа: объемы вселенские. А смотри, уже склоки: наши, ваши, интриги, анонимки плетут… Вот так оно, новое, дорогу себе пробивает, кто-то тихой сапой примазывается, кто-то следом бежит трусцой, на подножку вскакнуть хочет…
Тогда он тоже хотел, чтобы я понял, и санкционировал мою поездку на испытательный полигон. И вот мы едем в Дмитров — заводской испытатель грузовых машин Манучер Иноземцев, я и фотограф Николай Николаевич Добровольский, несомненно автомобильный человек.
В это время в Горьком, в старинном особняке над волжским откосом, была развернута его выставка — тридцать лет работы. В двух просторных залах под белой богатой лепниной по стенам висели его фотографии и все — про автомобили!
— У меня тридцать тысяч негативов, — говорил Николай Николаевич и заглядывал в глаза, какое впечатление произвела эта цифра. — Я портретов, натюрмортов не снимаю. Только автомобили. У меня на каждом снимке хоть один вдалеке, а будет. Я им душу запродал.
В ранней юности Добровольский мечтал быть путешественником, тогда мода такая возникла физкультурно-спортивная, ходить пешком из Москвы в Нижний Новгород, из Москвы — во Владивосток, газеты широко освещали опыт и методику подобных предприятий. Были свои высокие достижения и рекорды, и Николай Николаевич со временем собирался непременно совершить что-нибудь такое же, двинуть вниз по Волге, или, наоборот, сначала отправиться на север и уже оттуда, с берегов холодного полярного моря, идти вниз до жаркой Астрахани, или, что еще интересней, — до Кушки. Шутка была офицерская: «Меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют». Так вот он в Кушку целился.
Однажды у него дома ночевал один знаменитый скороход, путешественник, я его фамилию забыл, но Добровольский настаивал, что был он очень знаменит, я его должен знать, и вспоминал о нем с торжественной улыбкой, как вспоминают о кумирах молодости.
— Атлет был. Нет слов! Храпел, как богатырь.
Николай Николаевич был в те поры репортером, служил в газете «Динамовец начеку», потом пошел на автомобильный завод, ему хотелось участвовать в автопробегах по таежным мшистым хлябям и раскаленным пустыням. И вот был у него друг, конструктор Виталий Андреевич Грачев. Он мне про него рассказывал, и так выходило, что если есть на белом свете гений по конструкторской части, то это — Грачев. И то, что Алексей Митрофанович Горкин потом ссылался в самые ответственные моменты на опыт Виталия Андреевича, не показалось мне чем-то неожиданным. Все было закономерно, но сначала по порядку.
Мы ехали на Дмитровский испытательный автополигон. За рулем сидел Манучер Иноземцев, мы с Николаем Николаевичем устроились сзади. Сидели, слушали и слегка вроде подремывали, потому что проснулись затемно, а теперь вставало уже яркое солнечное утро… В машине становилось жарко. Глаза слепли. Вдоль дороги не на что было смотреть сквозь сонные веки — тянулись леса. Обдавая реактивным грохотом, неслись навстречу грузовики с поклажей и порожние. Выстрелами промелькивали легковые встречные. Манучер Иноземцев рассказывал между тем, что родился в Персии. Мы дремали, слушали. Его отец работал шофером в советском посольстве и однажды в городе Тегеране на шумном восточном базаре в пестроте красок, дивных запахов и звоне медных тазов встретился с персидской красавицей Коброй-ханум. Она стояла тоненькая, яркоглазая, смотрела на советского шофера. Легкий ветер трепал край ее белой одежды.
Дальше все было, как в сказке: Иноземцев ни слова не знал по-персидски, Кобра-ханум не знала по-русски, но они стали встречаться, сначала там же, на базаре, потом полюбили друг друга, она взяла его за руку своей маленькой твердой рукой, повела домой. У нее были родители и братья. Все отнеслись к ситуации с пониманием. Сидели на ковре, ели плов. Повернули головы, когда он вошел. Подвинулись. Иноземцев сел. Тут ведь какая разница, перс ты или русский, а когда дочка приходит и говорит, что любит, и приводит своего Петю, Васю или как там его, нового родственника, надо думать и думать. Минута ответственная.
Короче, Кобра-ханум оставила родительский дом, приняла советское гражданство, уехала в столицу первого пролетарского государства, а потом — на Волгу, в город Горький, где ее муж и оба сына — Манучер и Аман — стали работать на автозаводе.