Кто-то вызвал начальника и выручил Адама Васильевича. Начальник вышел в приемную:
«Что-нибудь срочное, Адам?»
«Нет, — ответил он, — завтра уходим, пришел попрощаться».
Хорошо, что начальник спешил. Это «пришел попрощаться» жгло потом до самого вечера: просто подхалим какой-то. Кто это сидит под дверями, ждет приема, чтобы попрощаться?
Утром он разобрался, зачем ходил к начальнику. Хотел избавиться от разговорчиков в команде. «Начальник управления поставлен в известность» — вот такая ему нужна была официальная фраза, чтобы чувствовать себя свободно, а если уж совсем начистоту, то не стесняться бабушкиной старости.
На судне Адам Васильевич не просто менял свои привычки, он преображался. Всех членов команды, даже Зинченко, называл на «вы». Не позволял себе расслабляться или, того хуже, напускал строгость, но сейчас они были на берегу, и Адам Васильевич спросил Брагина с мальчишеской подковыркой:
— Напишешь расписку или под честное слово договоримся?
Брагин сразу понял, на что намекнул капитан.
— Эх, Васильевич, мы же восьмую навигацию вместе.
Брагин не замечал, а капитан забыл, что рядом бабушка.
— И раз восемь, не меньше, я твои семейные дела утрясал.
Брагин махнул рукой.
— Перед таким ответственным рейсом испортить настроение! На лбу, что ли, для всех написать: женат, дети, супруга ревнивая?
— Это лишнее, сам на знакомство не напрашивайся, адреса в блокнот не заноси, дамочек мужскими фамилиями не кодируй.
И тут подала голос бабушка. Брагин замер, вид у него сделался такой, что это не старушка, а по крайней мере портфель в руке капитана или трап заговорил.
— Ты в его дела не лезь, — сказала бабушка, — он же не Митька. Зачем его конфузить?
Брагин недолго стоял истуканом, быстро свел концы с концами, сообразил, кто такой Митька, и понял, что за старушка.
— Пойду, — сказал он, — позвонить кое-куда надо.
До посадки оставалось еще добрых три часа, а пассажиры уже толпились возле теплохода. Геологи в выгоревших джинсах выглядели в этот час опрятными, умытыми, в свежих рубашках, без засохшей грязи на кедах. Они почтительно расступились, когда капитан и старуха приблизились к ним.
— Как провожают пароходы, совсем не так, как поезда, — пропел кто-то им в спину.
Адам Васильевич этого не расслышал, взял бабушку за руку и повел ее по широким сходням.
В каюте капитана царил голубой свет. Раздвижная перегородка делила каюту на две части. Голубое одеяло на койке, светло-синий ковер на полу, картина с изображением парусника — все это словно наполняло каюту прохладой. Адам Васильевич глубоко вздохнул и сказал:
— Вот тут и будешь. Располагайся.
Он оставил ее одну и с облегчением покинул каюту. Все будет хорошо. Только с ней надо договориться, чтобы не высказывалась, не забывала, что он на работе и члены команды во время рейса — его подчиненные.
Рейс для него уже начался. Пассажиры еще прогуливались по пирсу, а из радиорубки разносился по всему теплоходу голос капитана:
— Рейс — специальный, комбинированный. Пассажиры только до Тобольска. Далее переходим на обслуживание туристов. Наш экипаж должен приложить все усилия, чтобы этот сдвоенный рейс прошел, как и прежде, без сучка и задоринки. Для сведения всех сообщаю: теплоход днем ведет второй штурман Брагин. Утром и вечером — старший помощник капитана Зинченко. Ночью — капитан Захаров и третий штурман Велихов.
Когда он вернулся в каюту, там хозяйничала его семейка. Наташа разливала чай, Митька листал рейсовый журнал, а бабушка вроде бы что-то стирала в умывальнике.
— Сейчас же все это аннулировать, — сказал Адам Васильевич, — это же не квартира, это каюта капитана. Соображаете?
— Папа, — спросил Митька, — а где у тебя речная карта?
— Где надо, — ответил он, — положи журнал на место. Пей быстро чай, и будем прощаться.
— Очень грозный. — Наташа улыбалась. — В первый раз к тебе наведались, и сразу в шею.
Она, конечно, беспокоилась о бабушке, как та выдержит рейс, но еще больше ее мучило любопытство: а как Адам с ней уживется.
— А меня возьмешь в следующий рейс?
И Адам Васильевич понял, что Митька страдает: ревнует и вообще считает, что бабка заняла его место.
— У тебя свой рейс — в пионерский лагерь.
Адам Васильевич не знал, как побыстрей от них избавиться. Хоть никому на судне он не был сейчас нужен, каждый нес свою службу, но обычно в это время капитан стоял на палубе, и то, что сейчас был вынужден находиться в каюте, казалось ему нарушением.
Наташа вытащила из сумки баночку из-под майонеза с черной икрой, сунула ее в холодильник.
— В этом рейсе твои высокие гости перебьются без икры, — сказала она, — угощай бабушку и ешь сам.
С тех пор как в Тобольске они стали принимать на борт туристов, жена всегда перед рейсом вручала ему такую баночку. «На всякий случай, — говорила Наташа, — вдруг явится какой-нибудь знаменитый писатель или иностранец. Ты икру на тарелочку, лимончик — и прием по высшему классу». Он не разочаровывал ее: знаменитые и незнаменитые писатели вместе с иностранными гостями иногда целиком составляли туристскую группу. Им эта баночка, что слону дробина. Баночка из-под майонеза опустошалась на обратном пути самим Адамом Васильевичем с каким-нибудь нефтяником или геологом.
Адам Васильевич почувствовал необыкновенную легкость, когда Наташа и Митька наконец покинули каюту. Если б они еще захватили с собой и бабушку, жизнь его вошла бы в прежние берега. Но бабушка осталась. Сидела в кресле, вцепившись пальцами в подлокотники, и ее длинная в сборку юбка касалась ковра. Что с ней в рейсе делать — ума не приложишь: книг она не читает, вязать не умеет, радио, если слушает, то вполуха, подхватит какую-нибудь фразу и комментирует: «Урожай в этом году был нелегким». В этом году! Как только язык повернулся. А в каком это году он был легким?
— Ты иди, Адам, — сказала бабушка, — мне что надо будет, я скажу. А ты занимайся своим делом. Рули куда надо.
Теплоход «Минск» мягко и плавно отчалил от пристани. Весной он побывал в ремонте, и сейчас белая и красная краска лаково сверкала новизной, только вблизи можно было рассмотреть, что новизна эта поверхностная, наведенная, а под ней местами помятое, немолодое железо. Пассажиров теплоход не волнует, а вот явятся туристы, и сразу: что, когда, зачем? Туристы вообще воспринимают капитана чем-то вроде затейника в доме отдыха — нескончаемый поток вопросов. В прошлом июле, когда они приняли в Тобольске туристов, Адама Васильевича два дня подряд изводил вопросами старик с полотенцем на шее. Полотенце он носил на манер шарфа, чем и привлекал к своей особе внимание. Завидев капитана, старик шел на него тараном, хватал за рукав:
«А не скажете, товарищ капитан, где построен ваш теплоход?»
«В ГДР, в городе Варнемюнде».
«Как интересно. А если, допустим, океан, он поплывет?»
«Теплоход построен по классу регистра нашей страны для озерного и прибрежного морского плавания».
«Кто бы мог подумать! А скажите, мы быстро плывем?»
«Днем двадцать семь километров в час. Помогает течение. Идем вниз по течению».
«Вы не ошибаетесь? Так медленно?»
Вот такого бы старичка да свести с бабушкой, пусть бы задавали друг другу вопросы. Но где его возьмешь, да и бабушка с норовом, не с каждым станет разговаривать.
На рассвете, когда капитан уступил свое место Зинченко, третий штурман Велихов, покидавший вместе с ним вахту, сказал:
— Пригласите на чаек, Адам Васильевич.
— Приглашаю.
Велихова он любил, хотя, бывает, за ночь они и слова не скажут друг другу. Зато уж, когда возникал у них разговор, он никогда не бывал пустым. Адам Васильевич ценил самостоятельные суждения парня. И Велихов по-особому к нему относился, не забывал, что капитан вытащил его из матросов, назначил третьим штурманом, а когда в отделе кадров придрались, где аттестат об окончании речного училища, отстоял. Все так складывалось с самого начала — чуть какая заминка или трудность у капитана — рядом Велихов. Однажды команда сошла на берег, а капитан остался. Велихов постоял, подумал и тоже остался. И вдруг приказ из диспетчерского пункта: «Минску» срочно очистить причал, перейти на другое место». Вот тут Велихов себя показал: двигатели запустил и вообще действовал так, хоть аттестуй его с ходу на главного механика или первого штурмана.