Если бы Курач не поставил свою ногу между мной и инвалидным креслом, эта дерьмовая потаскуха точно вылетела бы в коридор со второй космической скоростью. А так я только зашиб себе обе связанные ноги. Зато Ивану досталось — аж зашипел, бык траншейный! Поделом!
Я посоветовал Эльвире откусить и проглотить ее поганый язык, при этом пожелал подавиться и сдохнуть прямо в этой клинике. И чтоб потом патологоанатом, который будет ее кромсать, особенно тщательно после всего мыл руки, во избежание отравления Эльвириным ядом, который гаже змеиного будет…
Слушал сам себя со стороны и удивлялся: где я научился так выражаться? Татьяна попыталась меня урезонить, но тут досталось и ей. А что — сама виновата, раз связалась с этой сукой.
Она отвернулась. Потом печально сказала Эльвире:
— С ним что-то не так. Он никогда таким не был…
— Я же тебе говорила. Это результат сильнейшей и очень качественной обработки. Плюс опиаты и современное НЛП.
— Ты в этом, я смотрю, разбираешься? — тон Татьяны стал совсем сухим.
— Да.
— Я знаю…
— Есть ли смысл об этом вспоминать?.. Таня, я готова заняться. Ты сама не справишься. Если его просто так отпустить, он убежит к этой Кэсси, она его использует в своих целях… Не сама, конечно, а тот, кто ей руководит. Чем это для него кончится, сама понимаешь. Ничем хорошим.
— Эта Кэсси… Я бы ей глаза выцарапала, честно, — выдохнула Татьяна.
Я опять дал несколько добрых советов обеим «дамам». Центры сдерживания у меня не работали. Мозг, словно ретивый кочегар, швырял цветистые выражения на язык, как уголь на паровозный конвейер. Курач даже издал явно восхищенное восклицание.
— Лечение будет сложным, — сказала Эльвира. — Вань, тащи-ка его в первую.
— Это же для ВИПов только, — усомнился Курач.
— Делай уже, что тебе говорят, — вздохнула Эльвира.
«Терапию», которой я затем подвергся, буду вспоминать до самой смерти, наверное. Меня перетащили в одноместную палату, где привязали к кровати и оставили на произвол судьбы еще на несколько часов, до самого вечера. Ругаться и требовать свободы здесь я мог с тем же успехом, что и в палате для буйных. Дотянуться до чего-либо было невозможно — руки привязали со знанием дела. Впрочем, орать и дергаться я уже почти не мог — мне вкатили хорошую дозу успокаивающего, а уходя, вернее, уезжая, Эльвира пригрозила, что если я буду себя плохо вести, еще и снотворного дадут.
Руки, на мое счастье, мне привязали не так уж крепко. Я некоторое время озирался, изучая интерьер (надо мной было несколько полок, видимо, для реанимационной аппаратуры, или еще для чего, сейчас пустующих). Белый шкаф поодаль, слева от меня тумбочка с полуоткрытой дверцей… Что-то там лежит… Я вывернул как мог шею и приподнял голову… Мобильный телефон! Простая трубка в темно-сером пластмассовом корпусе, каких тысячи… Вытащить правую руку из ременной петли оказалось нетрудно — я потратил минут пять-семь, вряд ли больше. Попытался освободить другую руку — нет, никак не удавалось подцепить пальцами хитроумный загиб ремня… А время шло, и в любой момент кто-нибудь мог войти. А если тут теленаблюдение? Черт с ним! Может, сейчас как раз за мной никто и не смотрит… Я повернулся на левый бок, изо всех сил вытянул руку… задел пальцами дверцу… ухватился за нее. Было очень трудно находится в таком напряжении, но я понимал, что такой шанс упускать нельзя. Хорошенько поерзав на койке, я переместился еще сантиметров на пяток к краю, и мне удалось вцепиться в край дверцы. Отлично… Теперь сжать пальцы посильнее и подтащить тумбочку чуть ближе… Хорошо хоть легкая, современная, а не такая, как в государственных клиниках — из тяжелой древесины и крашенная не менее чем в двадцать слоев белой масляной краски…
Тумбочка подползала все ближе. Я придвинул ее почти впритык к койке, позволил себе несколько секунд отдыха, чтобы снять напряжение в руке и, чего доброго, не промахнуться в самый критический момент.
Я не промахнулся, когда снова перевернулся на левый бок и запустил руку в тумбочку. Телефон словно сам лег мне в руку. Не спеша сняв его с внутренней полочки, я развернулся всем корпусом, снова лег на спину. Аппаратик по-прежнему был у меня в руке. Разглядывать мне его было особо некогда, лучше попробовать включить — а то дисплей никак не реагировал на нажатия кнопок. Телефон мигнул, система начала неторопливо загружаться… Быстрее, быстрее давай… Сердце отчаянно колотилось, словно бы я только что увидел волнующий воображение сон… Не вошел бы кто в ненужное время… Вот! Экранчик осветился зеленоватым светом, и…
Осталось только выругаться вслух: телефон предложил вставить сим-карту. Была, конечно, слабая надежда на то, что это просто «глюк» аппарата — ну там контакты «симки» окислились, или еще что-то подобное стряслось… Одной рукой я сдвинул крышку с корпуса, вытряхнул плитку аккумулятора… Н-да. Факир был пьян и фокус не удался. Сим-карты в телефоне не было, и надежда позвонить хоть кому-нибудь испарилась окончательно. Собирать телефон уже было необязательно, но я все же втолкнул аккумулятор обратно, защелкнул его крышкой и бросил на верх тумбочки. Смысла делать секрет из своей неудачной акции я не видел никакого. Ни отодвинуть назад тумбочку, ни запихнуть руку обратно в ременную петлю я не видел ни малейшего… Да и не хотелось уже делать вообще что-либо.
Часов в восемь или десять, уж точнее не скажу, Эльвира притащилась снова. С серьезным до идиотизма выражением на лице она достала распечатки и принялась зачитывать мне вслух какую-то галиматью. Я предполагал, что она, к примеру, включит мне для просмотра какую-нибудь сколоченную видеопрограмму из психовирусов (плазменный экран, кстати, находился на стене как раз в очень удобном для просмотра с койки месте), но этого не случилось. Психовирусами была насыщена ее речь, по типичному сценарию: две короткие истории плюс перечень слоганов, требующих от меня внимания.
Поначалу я пытался игнорировать ее выступление. Потом начал перебивать. Потом попробовал вопить. Но вопить уже было почти невозможно — дьявольское снадобье продолжало действовать, и поэтому я сам не понял, как включился в диалог.
Минут через десять я понял, что со мной опять происходит что-то не то, и изо всех сил попытался убедить Эльвиру прекратить полоскать мне мозги. Ужасная женщина неожиданно прекратила свои инвокации, и выкатилась прочь. Я отрубился почти моментально.
Спал я не пойми как. Вроде бы усталось давала о себе знать, но мозг был изрядно возбужденным, и играл удивительными образами. Странные пульсирующие сферы, которые то раздувались, то съеживались до отрицательных размеров, напоминали слонов на паучьих лапах, которых так любил изображать на своих полотнах Сальвадор Дали. Впадинки и изгибы тела Кэсси, такие соблазнительные и возбуждающие, из головы почти не уходили. Да и сама Кэсси что-то мне пыталась втолковать, с тревогой и беспокойством.
Наутро я потребовал опять, чтобы меня отпустили, так как я чувствовал, что еще немного — и Кэсси уедет, забыв про меня. Потом потребовал завтрак, с удивлением вспомнив, что вчера как-то обошелся без обеда и ужина. После завтрака, которым меня угостили не буду уточнять как, Эльвира снова взялась за мое «лечение».
Ее реплики, которым я так или иначе был вынужден воспринимать, меня бесили. Поэтому я не мог не включиться в разговор. Я уже не бросался какашками — мне было интереснее включить интеллект, если у меня таковой еще остался, и попытаться «забить» им эту ехидную стерву, которая — надо признать — была не такой уж курицей. К обеду мы уже принялись почти нормально пикироваться, потом меня снова накормили и оставили отдыхать. Никакого телевидения, и других «внешних раздражителей» мне предоставлено не было — плазменный экран оставался темным — и на том спасибо, что называется… Вечерняя беседа с Эльвирой неожиданно обернулась мирной дискуссией, но тут на меня вдруг нахлынуло. Представьте себе, уважаемый мужчина, что вы хотите женщину. Да не просто так хотите, а хотите сильно. Теперь увеличьте это желание раз этак в десять, потом осознайте, что вы крепко привязаны к кровати, и вам никто не собирается оказывать соответствующее удовлетворение. В общем, дискуссия получилась «смазанной». Эльвира, видя мое неадекватное состояние, неожиданно начала всячески поносить Кэсси и опять заявлять, что все, что со мной было — это искусственно вызванные желания и чувства, и что никаких взаимных чувств у американской украинки к Андрею Маскаеву нет и быть не может. Я принялся с этим спорить. Я назвал Эльвиру идиоткой и еще покруче. Она сказала «ну ладно», и, вытащив откуда-то небольшую пачку фотографий, сунула их мне: «смотри и любуйся!»