Слоги сами вдруг сами собой стали складываться в слова.
— Слушай, а ведь язык-то почти русский! — Таня тоже не могла не заметить определенную «гладкость» в строчках, куда более «родную», чем немецкая, к примеру, речь.
— По крайней мере, на какой-то из славянских очень похож, — согласился я, испытав некоторое облегчение. Получи на выходе неразборчивый набор букв, я, наверное, бросил бы это занятие. И злился бы. Или принялся бы биться до посинения. И не факт, что добился бы до чего-нибудь, обернись расшифровка древнегреческим или еще каким экзотическим текстом. Мы начали собирать слоги в слова, но это оказалось очень непростым занятием.
«Тозараку», «сумаед», «здепосе», «сомноге» и прочие маловразумительные буквосочетания потребовали серьезных усилий. Интернет отказался подтверждать старославянское происхождение многих подобных слов, а другие варианты не попадались. Татьяна — умница, она предложила отделить приставки типа «от» почти от всех слов, и стало чуть проще. Теперь я уже не сомневался, что это русский язык — архаичный, но именно русский, а не какой-либо еще из славянских.
Из «тозараку — сумаед — наздиан» в итоге получилось «то зара кусума едназди андреим отиато».
— «Андреем отъято»! — хихикнула Таня. — Про тебя, похоже, уже в древние времена было известно. Сознавайся, у кого ты в те времена и что стащил? И почему — самое главное! — я об этом ничего не знаю?.. «Кусума» — опять что-то японское лезет…
— Ну это вряд ли…
Через несколько минут мы «перекомпилировали» текст почти окончательно:
to zara kusuma ednazdi andreim otiato
sim bei dvazde po sesti poklonof na serdse rosi (rozi)
somnoge predposlednego riadu zverinago mira kamnei
tomu kto osmi uglof zemnik dergit
Это уже походило на что-то… Более всего на стихотворение. Я заменил латинские буквы на русские, подправил некоторые слова, содержащие явные ошибки оригинала или — что вероятнее — ключа, и в тексте сразу же появился намек на смысл. Таня взяла лист бумаги и вдохновенно произнесла вслух:
То зара кусума однажды Андреем отъято,
Бей дважды по шесть поклонов на сердце розы,
Сомножь предпоследнего ряда звериного мира камней
Тому, кто восемь углов земных держит.
— Ничего не понял, — искренне произнес я.
Таня произнесла тихо:
— Слушай, я почти уверена, что это какая-то средневековая древность. Вероятно, времен еще Ивана Грозного. Представляешь, это, наверное, сочинял какой-нибудь дьяк при великом князе…
— Угу, — скептически отозвался я. — Феофан. В исполнении Крамарова. Под диктовку Жоржа Милославского.
— Вредный ты все-таки… — вздохнула Таня.
— А восемь углов земных — это опять Япония, — сказал я. — Именно у них мир был восьмиугольным. Может, и еще у каких других азиатов.
— А у наших? У русских? Каким они видели мир?
— Да плоским, наверное… Как блин. И небо сверху как миска. Стихи помнишь: «где (я слышал стороною) небо сходится с землею»?
Второе четверостишие оказалось куда более простым, с ними удалось справиться минут за десять:
odin den idi na vstok
nastupnimi na uga
nastupnimi protivu begu kona tomskago
ostanimi pravo age na uga
Значение слов «наступный» и «останный» было понятно. Зато «конь томский» вызвал у нас, мягко говоря, недоумение. Толкование многозначного слова «аже» пришлось уточнять в интернете, и после некоторых споров мы сумели распознать его смысл, хотелось бы надеяться, правильно. Наконец, совместными усилиями нам удалось переложить и этот фрагмент на более современный язык:
Один день иди на восток.
Следующие дни — на юг.
Следующие — против бега коня томского.
Последние — направо, аже (или же) на юг.
Глава седьмая
С утра пораньше пришлось опять ехать в Черепановский район — заказчик не стал отказываться от моих услуг, к тому же предварительная договоренность у нас имелась. Я отправился в путь около половины шестого утра, размышляя о том, что, устраивая себе подобный фриланс, я все-таки рассчитывал на несколько иной режим работы — то есть, чтобы вставать попозже… Часов в десять хотя бы…
Когда я возвращался (было уже обеденное время), мне позвонила Таня. Как и вчера, у нее было срочное дело, не терпящее отлагательств. Только теперь это никак не было связано ни с Эльвирой, ни с возможными проблемами от охотников за американским письмом… С которым я пока так и не решил, как поступить.
Так вот — Тане нужно было срочно вылетать в Москву по служебным делам. И против этого было сложно возразить — она сейчас замещала начальницу отдела, и некоторые вопросы требовали решения именно на этом уровне.
— Надолго это? — спросил я.
— Не особенно, — ответила Таня. — До конца недели, в субботу постараюсь прилететь обратно… Андрей, меня уже отпустили собираться… Ведь ты же отвезешь меня в аэропорт?
Можно было и не спрашивать… Конечно, отвезу. Конечно, глупо использовать автобус как малолитражку, излишне часто гоняя его порожняком, но уж Таньку в аэропорт не отвезти…
Я вернулся из аэропорта в пустую квартиру, прошелся по комнатам, и понял, что мне стало грустно. Скучно. Телевизор включать не хотелось — там уже много лет ничего доброго не показывают. Сплошные политики и прочие прокладки. Татьяна давно поднимает разговор, что есть смысл отказаться от телевидения вообще, раз мы его не смотрим… Или почитать что-нибудь, отец мне почти всю свою библиотеку прислал… Куприн, Лесков, Чехов… Китс, Шелли, Байрон… А на задней полке кое-кто покруче: Монтень да Шопенгауэр… На бегу это читать невозможно… И вникать, когда у тебя голова забита черт знает чем — тоже. Но когда же у меня будет время и возможность для самообразования? — а то самому ведь иногда противно становится: вроде человек с дипломом инженера, а интеллекта как у недоучки… Работы в ближайшее время не ожидалось, звонить американцам на предмет сразиться в покер было тошно, поэтому я принял конформистское решение — положил на тумбочку «Опыты» Монтеня и отправился за пивом. Но не успел даже выйти на улицу, как прямо у подъезда был остановлен двумя парнишами в черном. «Шо вам таки, парниши, надо?»
— Вы Маскаев Андрей Николаевич? — спросил один из них.
— Я — это он, — ответил я.
Парниши в черном шутку не поддержали.
— Уголовный розыск, — сказал один из них, сунув мне под нос корочки. Я ожидал чего-то подобного, поэтому не стал дергаться и задавать глупые вопросы типа «а в чем, собственно?..». Просто чуть задержал руку сотрудника с удостоверением, чтобы успеть прочитать и запомнить, как зовут моего нового знакомого.
Его звали Виталием Парамоновым. А был он старшим опером из оперативно-розыскной части отдела по расследованию тяжких преступлений против личности. Неофициально эта структура называлась, как все, наверное, знают, «убойным отделом», хотя, как я слышал, самих стражей порядка уже давно колбасит от такого прозвища.
Я предполагал, что меня доставили в управление из-за истории со Столяровым, и потому слегка удивлялся. Ведь следователи принимают дела от оперов, а отнюдь не наоборот.
Но дело было не в том убийстве. И даже не в загадочном исчезновении некоего ранее судимого (видимо) гражданина в районе Шатунихи. А в том, что не далее как сегодня ночью на одной из оживленных улиц города был обнаружен автомбиль «субару-легаси Б4» черного цвета, в котором сидел его владелец — некий Буканцев Артем. Этот человек был мертв. Его убили неустановленным холодным оружием ориентировочно в девять часов вчерашнего утра. И что интересно, среди прочих абонентов его мобильного номера оказался именно Андрей Маскаев, причем Буканцев общался с ним всего лишь несколько дней назад. И бумажка с моим адресом нашлась в его машине, а это вряд ли могло оказаться простым совпадением.