Спустя сотню метров разглядывания всего и вся до цесаревича, наконец, дошло, что же было не так. И волосы встали дыбом. Это было отличной язвительной шуткой — крикнуть Изабель «А ты мне вдогонку отряд Охотниц пошлешь, да во главе с Кираной, и они убьют меня». Шуткой, сейчас совсем не смешной. Потому что Охотницы были везде. Куда ни повернись — хоть одну, но увидишь. И все они, вне всяких сомнений, следили за будущим императором.
Оставалось только утешать себя мыслью, что это обычный порядок вещей, охотницы охраняют каждый город, каждую деревню. Они должны быть на улицах, следить за жителями, они просто делают свою работу. Но утешения не помогали. Паника заполняла собой всю голову. Ведь Изабель действительно послала за ним охотниц, правда, одну лишь Кирану. Но какой приказ она ей отдала? Поймать и вернуть? Уговорить прийти к императрице с извинениями? Убить? Наверняка. И Кира нарушила ее приказ, за что наверняка поплатилась не меньше, чем жизнью. Или сбежала, ума ей не занимать, какой дурак сам полезет в петлю. Но приказ ведь никто не отменял. Значит, выследить и убить должны уже другие.
Пройдя очередной поворот в тупик, Нойко остановился. Если бы Изабель придумала очередную ложь с нужными ей выводами, что цесаревича надо схватить и непременно казнить, никто не стал бы на него просто смотреть. Его бы поймали еще у границы, а то и раньше, сразу после выяснения предательства Кираны.
Значит, весомого повода она не нашла, и Охотницы просто будут ждать удобного момента. Удобного места. И не найдется ничего лучше тупика, пустынной улицы или домика где-нибудь на окраине. А значит, самым верным решением будет отправиться в самое людное место всего города — на рынок. До полудня далеко, но там явно есть люди. Надо будет только найти Люциферу, а дальше никакие охотницы не будут помехой. Никто не будет.
Нойко осекся — а что он ей скажет? Но тут же отбросил эту мысль и широкими шагами, а потом бегом, бросился на центральную площадь.
Один поворот, другой. На голоса, на звуки, на запахи. Обежал патруль охотниц, едва не сбив с ног, но они только крикнули что-то вдогонку. И утонул в буйстве красок и дурманящих ароматов. Оглох. Ослеп. И так и остался стоять, не понимая, что происходит.
Всюду сновали местные. Громко перекрикивались, переругивались и что-то убежденно доказывали друг другу. Перед самым носом прокатилась телега, колеса едва не отдавили Нойко ноги, он успел отскочить в последний момент и не упасть, сбалансировав крыльями.
— Простите, цесаревич, я это, не видел вас, — понуро промычал хозяин телеги, выпрягаясь из нее. Косая сажень в плечах, мускулам настоящий бык позавидует, рога смотрят в разные стороны, да один еще и обломан. Добродушные глаза посажены близко, а от каждого даже самого обычного вздоха кольцо в носу чуть подрагивает. — Не задел я вас? — он широко размахнул ручищами, и Нойко запоздало принялся пятиться.
— Нет, я в порядке, уважаемый. Извольте продолжить свой путь, — коротко кивнув, как учили, Нойко ожидал было, что бык действительно пойдет дальше, но понял, что его банально не поняли. — Можете идти, все хорошо, — уточнил он, и тогда незнакомец расплылся в улыбке, подобрал оглобли и повез свою телегу дальше.
Нойко выдохнул, сложил поплотнее крылья, боясь, что если не его заденут, так он сам снесет что-то или даже кого-то, и медленно двинулся вдоль рядов почти что боком.
Чего здесь только ни было. От съестного урчал желудок, но свернуть раньше конца ряда было невозможно. И ему оставалось только обходить лавочников, разглядывая их простецкие наряды и их самих.
Быки проходили с ящиками овощей и фруктов, и чтобы не задеть их, приходилось отступать в проулочки между лавками. Люди клана Лошадей были куда изящнее и даже если переносили продукты, умудрялись и поклониться, женщины даже в книксене, стукнув копытцами по камням мостовой, и не задеть цесаревича.
Периодически буквально под ноги бросались козлята. О чем-то спорили, протяжно растягивая «ме-е-е», дразнили друг друга. Испуганно ойкали при виде Нойко и, быстро-быстро кланяясь так, что их молодые рожки и козлиные ушки дрожали, убегали восвояси.
— Цесаревич, голубушек, угоститесь яблоком. Сочные, — за рукав потянула женщина. Нойко торопливо обернулся, оглядел ее с головы по пояса, ниже не позволили ящики. Коза. Некрупные рожки торчали из аккуратно уложенных в пучок волос, тяжелые серьги в козлиных ушах причудливо покачивались, глаза с горизонтальными зрачками смотрели опасливо, но по-доброму.
— Да, конечно, — он протянул руку, но она отдала целую корзину. Перечить Нойко не стал. — Благодарю.
Яблоки и впрямь оказались сочными, да еще и безумно вкусными. И Нойко даже перестал обращать внимание на отдавленные ноги, а народу становилось все больше; потрепанные крылья, на которые вечно кто-то натыкался; проплывающие над головой ящики, так и норовившие задеть углом по лбу.
За спиной шептались, но этого он старался не замечать тоже. Не вслушиваться. Не всматриваться в лица. И не замечал бы ничего дальше, если бы, откусив очередной кусок яблока, не заметил трех охотниц, ловко лавирующих среди толпы ему навстречу. Обернулся — сзади еще четыре. Кусок встал поперек горла, Нойко согнулся в три погибели, пытаясь откашляться, и краем глаза заметил, как один из быков забрал ящики из небольшого прохода между рядами. Что ему, что охотницам до него идти одинаково. Идти, но не бежать. И, выплюнув яблоко, он бросился со всех ног именно туда.
Обогнул широкого быка, сложил крылья вдоль тела и, выскочив на другой ряд, бросился наутек. Несколько раз оглянулся, но Охотницы как будто медлили или искали обходной путь, обманув его.
Ушел!
С грохотом и пронзительным визгом побег накрылся. Корзинка, подлетев, милостиво осыпала цесаревича оставшимися яблоками, в руки впились обломки. А визг и не прекращался, а только усиливался, ввинчиваясь в виски.
— Замолчите, не ведите себя как визгливая собачонка! — женский голос где-то непонятно где. То ли в голове, то ли снаружи, то ли вообще его и не было. Но визг стих, и Нойко смог, отпустив голову, наконец, оглядеться.
Перед ним сидела девчонка лет четырнадцати. Коза, судя по глазам, рожкам, ушкам и смешным копытцам. Красная, как помидор. Дышала тяжело, будто вот-вот снова собиралась разразиться визгом. В глазах стояли слезы. Да и не стояли уже даже, а капали на синее платье с белыми кружевными каемочками.
— Вы наследница клана Коз, видите себя подобающе, юная леди, — отчитывала ее пожилая женщина. Но она, по-видимому, никем не приходилась девочке, потому что была занята раскатившимися яблоками и своим товаром. Торговка. Подняла одно яблоко, второе, третье, сломанную куклу-марионетку, вторую. И Нойко медленно попятился, судорожно пытаясь сосчитать руки незнакомки. Она повернулась лицом, словно почувствовав на себе его взгляд.
Десять.
Ровно десять глаз.
Женщина улыбнулась — зубы белые, но клыки черные, блестящие. Подняла голову, и аккуратные хелицеры оказались видны сложенными под подбородком.
— Цесаревич, не серчайте. Ни девочка, ни я не хотели вам помешать, — ласково проговорила она, поставив рядом корзину, полную все тех же яблок.
— Все хорошо, — он замотал головой и попытался встать, опершись о каменную кладку. Но под рукой среди осколков нащупал марионетку.
— Это Люцифера, цесаревич.
Но он уже и без подсказки понял, что за кукла перед ним. Осторожно поднял ее за крыло и уложил на колени. Она была ему с предплечье, но если раскрыть по крыльям, кропотливо вырезанным перышко к перышку, то и в ладонях не поместится никак. Жаль только, оба крыла он сломал, когда упал. Ладно сложена, конские волосы собраны в хвост и рыбью косу, изумрудно-зеленые глаза-бусины глядят с хитринкой, острый нос очерчен знакомо, как и тонкие губы, изогнутые в слабой улыбке. Серая форма пошита аккуратно, доспехи на ощупь как будто и впрямь стальные. Меч даже вынимался из маленьких ножен. А сапоги из настоящей кожи. Кукла гнулась во все стороны, складывала сломанные крылья и раскрывала их будто по перышку. Нойко усадил ее на руку и осторожно погладил.