Тем не менее в последующие две недели они с Филиппом становились все более близкими, еще большими друзьями, еще более влюбленными друг в друга. А ведь совсем недавно Нэнси даже представить себе не могла, что можно столько смеяться. Она рассказала Филиппу про себя, про свою жизнь с Питером. Но Филипп о себе говорил очень мало, и Нэнси понимала, что ему все еще больно вспоминать прошлое.
Возвращение в родные пенаты послужило поводом для большого приема, который устроила в честь молодых Николь. Особняк утопал в цветах, а на пляже играл специально приглашенный духовой оркестр. Ту ночь молодожены провели в отделанной панелями главной спальне, которую Нэнси раньше не видела. С большой нежностью Филипп снял с жены одежду, и с такой же нежностью они ласкали и любили друг друга в огромной кровати, застеленной тончайшими голландскими простынями. Нэнси казалось, что если она не сможет передать Филиппу, как счастлива, то сердце у нее разорвется.
— Я собираюсь повидать Жильбера, — заявила на следующее утро Николь. — Может быть, передать, что ты скоро его навестишь? — спросила она племянника.
Филипп недовольно поморщился и перед тем как ответить, долго возился с манго, очищал его от кожуры.
— Боюсь, визита мне не избежать, — наконец сказал он. — Сегодня я занят, а завтра, возможно, заеду в больницу.
После завтрака молодая чета отправилась в гости к другу Филиппа, Эндрю. Поскольку муж был явно не в духе, Нэнси вовсю старалась отвлечь его от мрачных мыслей, благо недостатка в темах для беседы не было.
— Смотри, как здесь красиво, — восторгалась Нэнси, указывая на мелькавшие за окном машины побелевшие на солнце деревянные здания в прованском стиле. Веранды многих домов украшала замысловатая резьба, стены увивал дикий виноград.
— Это старый рыбачий поселок. Здесь живет и несколько французских семей. Бог знает, каким ветром занесло их сюда, но до сих пор они хранят традиции своей родины, — пояснил Филипп.
— Как романтично! — вздохнула Нэнси. — Запах моря, развешанные для просушки сети, веселье в портовом кабачке…
— Есть у них и кабачок, — усмехнулся Филипп. — Я познакомился с Памелой на одной из здешних милых пирушек.
Нэнси вспомнила, что Филипп как-то пообещал сводить ее на местную вечеринку, которая обычно начинается в пятницу вечером, танцы продолжаются до утра, повсюду на улицах громкая музыка и веселье, уличные торговцы предлагают горячие закуски. Внезапно до Нэнси дошло, что Филипп только что упомянул свою покойную жену. Может быть, последует продолжение и он приоткроет завесу тайны над своим прошлым?
— Какая она была? — осторожно поинтересовалась Нэнси. — Я нигде в доме не видела ее фотографий.
Лицо Филиппа омрачилось.
— Они сгорели во время пожара, — безжизненным голосом сказал он. Нэнси успокаивающе погладила его руку. — Наш дом стоял на границе поместья «Голубая лагуна». Я сам его спроектировал и построил своими руками. От дома ничего не осталось. Теперь пепелище поросло травой.
— Мне искренне жаль!
— Д-да… — Филипп думал о своем и был где-то далеко-далеко. — Это было ужасно! Все случилось так неожиданно. В тот день я ни свет ни заря собрался совершить прогулку верхом и вылез из постели как можно тише, чтобы не разбудить Памелу.
— Ты уверен, что в пожаре виноват твой отец?
Филипп безучастно смотрел на дорогу перед машиной. После затянувшейся паузы он наконец сказал:
— Николь видела его возле дома. Он курил сигару. А отец начисто отрицает, что вообще в то утро был там. Но я больше верю тетке. Зачем бы она стала говорить неправду? Я увидел дым, отъехав довольно далеко, и изо всех сил пришпорил коня. Но я опоздал, от дома оставалось одно пепелище.
— А потом? — тихо спросила Нэнси.
— Я пришел в дикую ярость, разыскал отца и набросился на него. Слуги стали меня удерживать, иначе один Бог знает, что бы я с ним сделал. Для меня в Памеле и маленьком Томасе была вся жизнь. А потерял я их потому, что старый идиот не соизволил как следует погасить свою проклятую сигару. После этого отец написал жалобу окружному прокурору. Он сделал несчастной нашу семью, — горько произнес Филипп. — И семью Памелы тоже. Ее родители так никогда и не простили мне ее смерти.
— Но ведь ты ни в чем не был виноват! — расстроилась Нэнси.
— Они считают, что если бы Памела не вышла за меня замуж, она бы здравствовала и поныне, — вымученно улыбнулся Филипп.
— Что за чушь?! — возмутилась Нэнси.
Филипп пожал плечами.
— Отец хорошо известен своим скандальным поведением и скверным характером, и в семье Памелы опасались, что я унаследовал от него самое худшее. Я не могу винить их за то, что они хотели для дочери лучшей партии. Наша семья была притчей во языцех. После бесчисленных интрижек на стороне отец привел свою последнюю любовницу к нам в дом. Его необузданный нрав и непредсказуемость поведения привели к тому, что Жерар, кузен отца, охранял границы своих владений с ружьем в руках. А свою родную сестру Николь отец подавил до такой степени, что она так и не завела семью и осталась старой девой.
— Но ты был настолько влюблен, что не стал ни на кого обращать внимания, а женился, — подсказала Нэнси.
— Мы были вынуждены, — Филипп взглянул на Нэнси. — Памела была беременна, — тихо произнес он. — Мы предприняли отчаянный шаг и заставили семейство Лембор осознать, что наш брак неминуем: мы с Памелой так хотели ребенка!
— Но они тебя в свою семью так и не приняли? Неужели они не видели, какой прекрасный им достался зять и как ты любишь Памелу? — разволновалась Нэнси. — Они не могли не видеть, насколько ты добр, как умеешь работать…
— Только не надо лести! — засмеялся Филипп. — Тут есть кое-что еще. Их предки были одними из самых первых на острове поселенцев. И они считали, для их дочери найдется кто-нибудь получше меня.
— Невероятно! — не сдавалась Нэнси. — Но… судя по твоим словам, семья Памелы и сейчас живет в Кингстоне?
— Сейчас здесь остался только ее старший брат. У него плантация в западной части Ямайки.
— Тебе надо было бы рассказать мне обо всем этом, — заметила Нэнси. — Свадьбы хорошо излечивают старые раны. Мы бы его позвали на нашу.
— У тебя доброе сердце, Нэнси. — Филипп наклонился и поцеловал ее, не принимая протестов. — Однако Тони Лембор никогда бы не пришел. Да к тому же… В войну он был корреспондентом агентства Рейтер, и сейчас большую часть времени проводит в Европе.
— Я считаю, кто-то должен ему сказать, что на тебе никакой вины нет, — посуровела Нэнси. — И что ты стоишь миллиона других мужчин.
Филипп ухмыльнулся.
— Спасибо. Сомневаюсь, чтобы Лембор с этим согласился. Единственное, чем я хотел заниматься, это управлять плантацией, а для его семьи этого было мало. Они представляли себе, что их зятем будет какой-нибудь великий отпрыск, представляющий высшие эшелоны английского общества, а не такой французский мужлан, как я, да еще с карибским акцентом! — Филипп беззлобно ухмыльнулся.
Нэнси вспыхнула.
— А мне твой акцент очень нравится! — призналась она. — Хочу такой же!
— Тогда окончи Вест-Индский университет, — пошутил Филипп. — Обучение бесплатное.
— И никаких дорогих парижских школ? поддразнила его Нэнси.
— Какое-то время я учился в Англии, — удивил ее Филипп. — В банановом бизнесе надо хорошо знать английский, это необходимо. Но я скучал по дому, а мне предстояло быть в разлуке с ним целых пять лет. Я так безумно тосковал по Ямайке, что из Англии просто сбежал. Отец был в ярости. Он отправил меня в наше имение во Франции и там я посещал некоторое время колледж для избранных. — У Нэнси глаза полезли на лоб. Имение во Франции! — А в конце концов я кончил все именно там, где и хотел, — продолжал Филипп, — учился в университете в Кингстоне и приезжал домой на выходные и на праздники. Это было замечательно.
— Да, — согласилась Нэнси, — замечательно.
— Наверное, — словно сам себе проговорил Филипп, — я бы утратил интерес к жизни, если бы кто-нибудь попытался забрать у меня мое наследство. Я мечтаю снова объединить два наших поместья — «Голубую лагуну» и «Монтего-Ривер», взять под контроль остальные богатства семейства ди Клементе.