Мухин мыслил масштабно — крупными партиями товара. Только давно известно — аппетит приходит во время еды. Однажды с высоты чертова колеса в «Видампарке» он увидел Будапешт, словно на ладони, и ужаснулся. Магазины и магазинчики, универсамы и «трафики»… Витрины ломятся от красивых вещей, которые Мухин не сумеет, не успеет приобрести. Зеленые склоны Будайских гор вдруг почудились краями небывалого ковра, и Мухину представилось, как он пакует в него универмаги «Шкала» и «Люкс», вытряхивая в этот мешок содержимое всех витрин на проспектах Ракоци и Кошута — от вокзала Келети до Белварошского костела…
Мухин даже привстал в подвесной люльке чертова колеса. Ему не терпелось действовать, куда-то бежать, кому-то звонить, а колесо вращалось так медленно. Оно кружилось медленно, чтобы каждый, имеющий глаза, мог широко открыть их и жадно пожирать город.
И помимо витрин там было на что посмотреть! Разделенные Дунаем и соединенные семью мостами, Буда и Пешт соперничали — повелось издавна — историческими памятниками и архитектурой. Готике здания Парламента на пештской стороне, посещение которого едва не стоило жизни Муссолини — тяжелая люстра разбилась о паркет до появления «дуче» в зале приемов, Буда противопоставила Рыбацкий бастион, Белварошскому костелу — собор Матиаша. И все это был город, осененный горой Геллерт. У ее подножия проповедник христианства твердо держал бронзовый крест. В круг святых Геллерт шагнул прямо из бочки, куда его законопатили не желавшие приобщаться к новой религии язычники. На вершине как бы летящая женская фигура венчала лавровой ветвью советских солдат, пришедших на землю Венгрии не с войной, но миром.
На обелиске имена павших равняются в длинные колонки. Среди них вполне могла оказаться и фамилия деда Мухина. Боевой офицер, впоследствии генерал, он был среди тех, кто, сбивая прикладом ППШ тесные обручи фашистской диктатуры, освобождал Европу. Пуля не тронула генерала в последних боях, и, быть может, повезло еще в том, что не дожил до дня, когда по местам, где он сражался, повезут внука. Под бдительным оком сопровождающих — как злостного нарушителя воинской дисциплины, вызванного для дачи показаний по делу о контрабанде…
Да, в купе скорого поезда № 16 вместе с лейтенантом Мухиным следовали еще два офицера, и ему не спалось. Все было точно так, словно неделю назад, и все было по-другому. Чертовы часы… Часовщиков и Райзман не сразу согласились помочь, но Шандор не зря посоветовал запастись на дорогу палинкой. Водка оказалась убедительнее слов… Тайник, досмотр, слабая надежда, что инцидент как-нибудь заглохнет…
Не заглох. В части Мухина, возвратившегося из поездки домой по фальшивой телеграмме, ждала повестка — настоящая! Сейчас, ворочаясь на вагонной полке, лейтенант словно боролся с хмелем выпитой в тот злополучный вечер палинки. Все в тумане, но уже не златые горы мерещились Мухину. Ему недоставало малости — пятачка.
Старинной медной монеты достоинством в пять копеек.
«Положи под пятку, — напутствовала Витюшу мать, провожая на экзамен для поступления в суворовское училище. — Это приносит удачу. Мне всегда помогало».
Мухина выручило другое — фамилия и заслуги деда. Но в предстоящем разговоре со следователем чувствовал: не помогут. Потому и вспомнил о екатерининском пятаке. Эх, садовая твоя голова, за просто так отдал монету Петухову…
Стоп! Эту фамилию сейчас лучше всего забыть. Наглухо задвинуть шторки памяти. Иначе точно: легко не отделаться.
В тумане, все в тумане…
— Вставай! — почувствовал Мухин на плече твердую руку.
— Приехали!
Поезд № 16 втягивался под своды львовского вокзала.
…Следователь оказался не страшным. Обычный парень, сухощавое открытое лицо, по-спортивному подтянут. На вид всего на пару годков старше Мухина.
— Присаживайтесь, — сказал он. — Фуражку лучше повесить на вешалку. Если мять в руках, потеряет форму. Жалко, она у вас, кажется, на заказ сшита?
Мухин смутился: неужели и о фуражке известно? В тулье в свое время тоже был оборудован тайник. Никто и не подозревал, что лейтенант щеголяет в фуражке за пять тысяч — столько отдал за кольцо с бриллиантом в магазине «Жемчуг».
Мухин поднялся и пошел к вешалке. Ему явно не помешал бы пятак под пяткой.
6. КЛЮЧ БЕЗ ПРАВА ПЕРЕДАЧИ
— Так я могу быть свободен?
— До завтрашнего утра, — внес ясность Верещагин, — когда мы встретимся в этом кабинете. Разговор еще не закончен…
На прощание майор не подал руки, и лейтенант уже с порога, посадив на голову фуражку, приложил ладонь к лаковому козырьку. Честь отдал, не имеющий таковой! Увы, теперь у Верещагина не было в этом сомнения.
Во Львове следователь по особо важным делам не терял времени даром. На допросе у Часовщикова и Райзмана достало смелости — честно признали, как в пьяном угаре откручивали винты потолочного люка. В чужом пиру похмелье… Против Мухина свидетельствовал и его же блокнот в черном переплете, изъятый при таможенном досмотре. Записи явно говорили, что лейтенант без стеснения прикинул, сколько выручит за контрабанду.
Все отчетливее понимал Верещагин, что эта афера, видимо, не первая на счету Мухина. Но интуиции мало. Нужна четкая цепочка доказательств: за недостающими звеньями и собирался Верещагин, закрыв кабинет двойным поворотом ключа.
Внизу его ждала машина.
— Заправка? — спросил Верещагин водителя.
— Полная. Придется покататься, товарищ майор?
— Да. Покатаемся немножко… Что-то давно я не бывал в музеях.
По дороге он едва смотрел по сторонам и, наверное, зря. За ветровым стеклом позолоченный осенью и повитый легендами раскрывал ладони площадей, манил в теснины мощных торцовым булыжником улиц древний город Львов.
На крутом спуске водитель придержал машину:
— Музей Ярослава Галана.
Верещагин поднял голову от разложенных на коленях бумаг. Зайти бы, поклониться памяти писателя, изуверски зарубленного в собственном кабинете. Национализм всегда опасен ограниченной тупостью и не терпит таланта. В конечном счете перо Ярослава Галана оказалось острее топора, оборвавшего его жизнь, но капли крови на листах незаконченного очерка о свободном человеке и сегодня предостерегают от благодушия… Нет, еще не все спокойно в подлунном мире!
В музей, нужный ему, Верещагин вошел, как только тот открылся. Пенсионерки-смотрительницы неодобрительно хмурились вслед пижону, разлетевшемуся по залам с «дипломатом» в руке. Видно, был он важной птицей, поскольку рядом семенила директриса, стараясь не отстать и что-то рассказывая. А дальше старушки и вовсе заподозрили неладное. Ранний посетитель недрогнувшей рукой снял со стены экспонат…
— Чудотворную уносит, — охнули смотрительницы, но Верещагину было некогда объясняться с ними. Время оставалось лишь на то, чтобы оформить акт выемки. Он даже толком не разглядел икону, почему-то зачисленную бабулями в разряд чудотворных. Чудотворная или нет, но Верещагин крепко надеялся, что она ему поможет.
С этой мыслью Сергей Иванович через сорок минут вышел из служебной машины на привокзальной площади.
— Опять придется подождать, — извинился он перед водителем.
— Ждать и догонять — хуже нет, — ответил парень. — Но ничего… Мы привычные! Служба такая.
Верещагин чуть заметно усмехнулся. У него тоже была схожая работа — ждать и догонять, но при этом еще требовалось думать, чтобы события развивались в намеченном следователем русле. Конечно, не обходится без неожиданностей, но погони по крышам, стычки в подворотнях, это уже архиредкие издержки «производства». Оценка документов и показаний свидетелей, когда между разрозненными на первый взгляд фактами прослеживаются связи — вот настоящее дело следователя. Но порой приходится и ждать…
На перроне львовского вокзала с иконой под мышкой Верещагин оказался отнюдь не случайно. Динамик объявил о прибытии поезда «Будапешт — Москва», и Сергей Иванович поспешил к прицепному ленинградскому вагону. Ему очень хотелось встретиться с Маргаритой Князевой. Не ради ее красивых глаз, хотя инспектор таможни особо отметил броскую привлекательность проводницы вагона, в котором обнаружились контрабандные часы. Князева была единственным свидетелем, кто не отозвался на разосланные повестки. А если гора не идет к Магомеду… то следователь идет к Марго!