За независимость женщина расплачивается одиночеством.
Дара с врожденной страстью противоречить и насмехаться ставит с ног на голову традиционные представления о «вечной женственности». Она — воплощение антиженственного начала: никакой закругленности, никакой мягкости в формах, движениях, тонах; одни только острые углы, мальчишеская небрежность, вызов. Но, в сущности, ведь и это женственность, и неотразимая. И ответить на нее можно соответственно, самой интеллектуальной мужественностью.
Асен смущен. Он исследует ее украдкой, как незнакомую планету. Но все ускользают от него ее непредвиденные и неповторимые лунные фазы…
Вот он, чтобы привлечь внимание неуловимой Дары, принимается размахивать руками, будто что-то ловит в воздухе, у себя над головой.
Дара оглядывается:
— Мух отгоняешь?
— Да нет! Тут одна мыслишка все вертится вокруг, хочу поймать!
— У тебя, Философ, что, солнечный удар? — восклицает Дара.
Но любопытство ее заинтриговано.
Асен притворяется, будто что-то поймал, вертится на одном месте, чтобы не выпустить схваченное из горсти.
— Есть! — Он прикладывает ладонь к голове, словно опуская вовнутрь свой улов.
Любопытная Дара наэлектризована.
Теперь Асен может делать с ней, что захочет. Но он не спешит, чтобы еще сильнее раздразнить ее.
— Дьявольская мысль!
— Какая?
Асен берет ее за плечо и доверительно шепчет на ухо:
— Очень немногие из женщин, в сущности, только единицы, способны на самую большую близость между мужчиной и женщиной!
Дара дергает плечом:
— А что, бывает такая близость?
Асен выжидает, и она снова приближается к нему:
— Эта близость — дружба! Любови там разные приходят-уходят, а дружба остается!
Дара легонько отталкивает его:
— Ну и муху ты поймал!
Асен продолжает, как будто для себя:
— Из всех женщин, которых я знаю, только одна одарена этой высшей способностью к дружбе, этим даром!
Чувство собственной ранимости превращает ее в голую улитку. Нет раковинки, некуда скрыться.
— Что же это за засекреченный объект? — Нервы ее заостряются, как рожки беззащитной улитки.
Асен долго молчит, — должно быть, наслаждается тем, что она временно подчинена ему. И наконец, когда у нее уже нет больше сил, произносит:
— Само ее имя уже ее выдает! — Он треплет ее по солнечно-пушистым волосам. — Дар-Дарена!
Она отворачивает лицо.
Вот он, самый страшный страх.
Страх самой себя.
Некуда бежать от собственной слабости.
Она не смеет заглянуть в свои чувства.
Но ее сталкивает в их бездну.
Неужели она влюблена?
Это открытие парализует ее.
И она замкнулась в молчании задолго до лавины.
Моя лавина — это моя любовь.
Однажды на трудном перевале Зорка впала в нерешительность. Она посмотрела вниз, и голова у нее закружилась. Глазами она ищет взгляд любимого, чтобы схватиться за то единственное, что может ей помочь.
Но Андро, как всегда, занят лишь собой, любуется своими выверенными, безошибочно точными движениями.
Это его равнодушие совсем обессиливает девушку. Она наконец-то осознает, что ничего для него не значит. От этой бездны пустоты ей делается по-настоящему страшно. Не за что ухватиться. Ничего нет.
Но гордость не позволяет ей звать на помощь. Ведь она сама выбрала риск. Пальцы ее, отчаянно вцепившиеся в выступ скалы, начинают скользить. Ей уже почти безразлично, что она не может удержаться. Лицо ее выражает одну мысль: «Скорее! Все равно все пропало!»
Красота не может помочь ей.
И в это мгновение Горазд одним быстрым взглядом угадывает, что происходит в душе девушки. Любить — значит понимать. Не напрасно он неотрывно следит за ней. Но он не навязывал ей своего чувства. Он словно ждал этого мгновения.
С риском для жизни он возвращается назад, он дальше от Зорки, чем Андро, но он тянется к ней. И в последнюю секунду — его рука.
Грубоватая добрая рука над пропастью. Удлиняется, напрягается, вот-вот оборвется, лишь бы помочь ей. Нет более прекрасного и величавого зрелища, чем это. Рука, протянутая во имя спасения.
Девушка впивается взглядом в эту руку. Она даже не ухватилась за нее. И вдруг очнулась. И смело двинулась вперед. Глаза ее, словно пальцы, держатся за эту руку, повисшую в воздухе.
В этот миг Зорка прозревает настоящую любовь. В первый раз видит красоту, скрытую под страшноватой внешностью этого здоровяка.
Она спасена не только от смерти, но и от заблуждения.
Там, внизу, человек не может проверить свое чувство над пропастью.
Вечером сраженные сладкой усталостью мы ложимся под открытым небом.
Рядом с собой Андро выстилает травой место для Зорки.
Их отношения естественны и просты, сложились в постоянном общении с горами. Мы приняли однажды, что Андро и Зорка «подходят друг другу», и стремимся помогать им.
С нашей общей точки зрения, это «подходят» означает внешнее сходство, декоративную пару. И действительно, красавец Андро и изящная Зорка как бы созданы друг для друга. Мы хотели бы видеть в них воплощение нашей неосуществленной мечты о гармонии.
Только Асен-философ, у которого всегда свое особое, отличное от группового мнение, и на этот раз развивает собственные теории, для вящей убедительности приписав их знаменитости:
— Д’Аннунцио уверял, что, когда слышит по адресу той или иной пары восторги типа «они идеально подходят друг другу!», остается равнодушным. Но если раздастся возмущенный возглас: «Как можно?! Он с н е й?!» — сразу вздрогнет сердце, ведь именно там следует искать нечто загадочное, иррациональное, то есть… любовь!
Насмешник, словно древний римлянин, возлежит на своем рюкзаке и сводит Философа с небес на землю:
— Каждая свекровь орет на сына: «Как ты мог?! С э т о й?!» Я слышу, и мое сердце вздрагивает. Как у д’Аннунцио!
А Поэт пытается поймать на струны гитары мелодию к словам, которые вместе с ночными бабочками порхают в воздухе вокруг него:
Внезапно, постояв немного перед мягкой постелью из травы, Зорка с незнакомым выражением кротким сияющим голосом говорит Андро:
— Я пойду к нему! — и указывает на Горазда.
Этот внезапный взрыв — испытание для нас. Но мы цепенеем лишь на миг. И тотчас же неким молниеносным рефлексом принимаем эту перемену. Не выказываем никакого изумления. В группе нужно поддерживать спаянность, а не раскол. Если уж мы допустили в наши ряды любовь, значит, мы взяли на себя и риск всевозможных перемен. Главное, чтобы в самой группе по сути ничего не изменилось.
Поэт бренчит на гитаре, улавливая мелодию с неизменным, повторяющимся ритмом, словно ничего и не произошло:
Дара переводит взгляд с одного на другого соперника, не зная, что подумать.
Насмешник безучастен. Но само его молчание звучит злым смехом. Если уж даже он не желает прокомментировать случившееся, значит, положение Андро-красавца — хуже некуда!
Но Андро сохраняет самообладание. Самым доброжелательным образом кивает в знак согласия. Ироническая усмешка, делающая его таким обаятельным, повисает в воздухе — Зорка уже не замечает ее.
Мы молчим, говорить не о чем.
Ложимся под завесой звездного неба. Земля — наша постель и изголовье. Мы даже не смотрим на новую пару. Но мы смущены удивлены, растеряны, как молодожены.