Шонда провела меня по коридору мимо общего зала. Энергетика Коллиера привлекла мой взгляд к нему. Этот темный взгляд, опустился всего на секунду, разглядев гораздо больше, чем просто форму моей груди, к которой стремились взгляды других мужчин. Его глаза вернулись к моему лицу, и я тоже увидела красный. Лаву в этом взгляде.
Я почувствовала, как мои бедра раскачиваются сами по себе, и одернула себя. Уставилась на воротник Шонды, пока мы проходили мимо оставшихся закрытых дверей.
Я провела утренние занятия, хотя не могу сказать, как мне это удалось. Мои глаза были прикованы к часам, мои мысли не понятно где. Я практически вбежала из класса «Б» в офис. Интересно, заметил ли кто-нибудь, как я отправилась на обед одна. Возможно, сочли меня социопатом.
Вы не причем, могла я сказать им. Это, просто чертова порнография, что происходит за моим окном. Я просто не могу перестать наблюдать за этим.
Это был единственный раз, когда я почувствовала контроль над своей одержимостью. Я осознала это, отыскав Коллиера в толпе только что вывалившейся во двор. Кивнул черным парням в их углу. Снял майку. Тридцать подтягиваний, пятьдесят отжиманий, пятьдесят приседаний, и повтор. Затем эти двойные упражнения, которые он делал в конце — потягивание, затем упор лежа на одной руке, с удвоенной скоростью, по двадцать раз на десерт. Иногда после этого он бегал по двору несколько кругов, но сегодня он был вовлечен в разговор с другими занимающимися парнями. Скрестив руки на голой груди, его язык тела ничего не выдавал, майка висела на его плечах — не выражая никакой открытой агрессии, но и не выявляя особого дружелюбия.
— Держись здесь, если ты черный, — сказал Уоллес во время обсуждения книги на тему социального разделения, — лучше разговаривать только с черными, или никто не станет на твою сторону, если случится какое дерьмо. И это даже не расизм — это просто основы гребанной математики. Один, два, три, четыре, — сказал он, указывая на себя и еще несколько близ сидящих мужчин. — А если ты белый, то лучше держись с белыми. Один, два, три, гребанная четыре, — сказал он снова, махнув на другую сторону класса. — Математика. Забудьте об этом дерьме о смешанной дружбе как в шоушенке. Здесь не смешивают шоколад с ванилью.
— А если ты, говнюк, что-то среднее между карамелью, — один из примерно тех латиноамериканцев добавил с ухмылкой. — То ни один надзиратель не спасет твою задницу.
Группа разразилась от смеха, который объединил на мгновение их идеальные разделения.
Эта дискуссия доставляла мне дискомфорт, но довольно странно, что каждый мужчина в комнате, казалось, абсолютно спокойно отнесся к тому, как Уоллес объяснил свое виденье, отчего солнце светит днем, а луна ночью.
Я вернула нас обратно к истории, но украдкой посмотрела на Коллиера. На его лице осталась тень улыбки. Должно быть, он тоже посмеялся над шуткой, и мне захотелось увидеть это. Услышать. Держу пари, его смех был довольно тихим — с легким выдохом, и косой ухмылкой. Не злобный, а всего лишь озорной.
Возможно, в один из этих дней я вызову его смех. Возможно, сегодня, во время «Источников».
Ага, точно. Мне везет, когда я хотя бы могу сделать вдох рядом с этим мужчиной.
У него заняло столько времени, чтобы подойти ко мне во время «Источников», что я начала поглядывать на свою грудь, проверяя достаточно ли хорошо видно красный цветок, раздумывая, вдруг, это не считается, и переживая, что этого недостаточно.
Затем, без пяти минут пятого, его высокая тень вошла в дверь, с листком в руке. Я помогала кому-то заполнять правовую форму, и, мгновенно почувствовала себя опьяненной и заторможенной, затрудняясь отвечать на его простые вопросы. Я извинилась, сославшись на жару. И не раздумывая, расстегнула пуговицы на кардигане и сунула его в сумку.
В ту секунду, когда я осознала это, я замерла. Обведя взглядом комнату, ожидая увидеть два десятка пар глаз уставившихся на меня с широко раскрытыми глазами, словно я разделась догола. Именно так я себя и чувствовала с оранжево-красным цветком, искрившимся на моей груди. Несколько парней действительно заметили перемены, но я одна, была той кто, чуть не умер от сердечного приступа.
Ровно в пять зазвенел звонок, и мужчина которому я помогала, сказал спасибо и собрал свои вещи. Я последовала его примеру, а Коллиер подошел ближе.
— Мне жаль, что я опоздал к тебе, — сказал он, смотря то на свитер, то на лицо, то на свитер, то на лицо.
— Мне тоже. Может на следующей неделе.
— Жаль, что ты увидела меня вчера, — сказал он тише. — В таком виде. Хватает того, что я застрял в этой пижаме здесь.
— Мне это не важно. Извини, что пыталась привлечь твое внимание. Мне никто не сказал, что вам нельзя ни на кого смотреть, когда вы работаете.
Теперь, почти шепотом он сказал.
— Чего не лишили бы меня, это стоило бы того, только бы услышать, как ты зовешь меня по имени.
От всего этого мне стало тепло, и я почувствовала себя глупой, и слишком одурманенной, чтобы что-то сказать. Он сменил тему.
— Могу ли я снова, предложит тебе кое-что к прочтению? — Он протянул сложенную бумагу — два листа.
Я приняла их, убрав в сумку.
— Конечно.
— Это мак, — сказал он, пялясь на мой свитер.
— Да, думаю так и есть. Ты разбираешься в цветах. — Или в опиуме.
От его легкой полуулыбки у меня скрутило живот, в хорошем смысле этого слова.
— Я, несколько последних месяцев, изучал растения,— сказал он. — Ландшафт и все такое, для работы на свободе.
— Должно быть это здорово, — сказала я задыхаясь. — Выбраться на свободу.
Его взгляд снова опустился на мой свитер.
— Несомненно.
Охранник сказал всем пошевеливаться, и Коллиер сунув руки в карман, сделал шаг назад, еще один, и еще один.
— Хороших выходных тебе, Энни.
Я кивнула, и снова с трудом выдавила слова.
— И тебе, Эрик.
Я заехала в супермаркет по дороге домой, собрала себе ужин у бара с салатами, и безо всякой причины схватила бутылку белого вина.
Без причины или от абсолютной необходимости? Я была не особо рада своему ново обретенному интересу к алкоголю, но с другой стороны, по крайней мере, это значило, что Джастин не разрушил это для меня.
Зайдя в квартиру, я включила вентиляторы на полную мощность, и открыла окна. Температура упала, и небо приобрело бронзовый оттенок, приближалась такая необходимая гроза. Я налила несколько унций вина в свой самый шикарный имевшийся бокал, выгравированный хрустальный кубок, единственный выживший из старинного набора моей бабушки. Добавила кубик льда, положила салат в холодильник, и уселась на диван.
Чего-то не хватало.
Я подпрыгнула и схватила подсвечник из ванной, проверив свое отражение на выходе. Я выглядела иначе в красном. Но я не была похожа на шл*ху — ничуть. Я была похожа на долбанную девственницу, вся вспотевшая от духоты, с широко раскрытыми глазами, напуганная, и нетерпеливая. Наивная и взволнованная, и невинна, как кролик.
Я зажгла свечку, и поставила рядом с вином. Вернулась обратно в ванную, сделала макияж, брызнула духи в воздух, и подставила под них волосы, как меня учила мама. Я одела украшения, и направилась к дивану, где меня ждало самое правдоподобное свидание за последние пять лет.
Я сделала большой глоток. Отыскала листы Коллиера в сумке, провела по его словам с обратной стороны, развернула бумагу и разгладила изгибы.
Выпила еще.
Вдох, выдох.
Читаю.
«Дорогая, надеюсь, ты надела красное. Поэтому я поведаю тебе свои мысли.
Сначала, я чувствую, что должен сказать тебе, за что я попал сюда, если ты этого еще не выяснила. Знаю, что большинство охранников и другие сотрудники, не желают этого знать. Так им легче относиться к нам мало-мальски прилично, не зная, что мы совершили. Так что, если ты еще не знаешь, я прямо скажу тебе, что попал сюда за нападение».
На этом слове я моргнула, почувствовав странное оцепенение. Нападение. Это объясняло срок в десять лет, который упомянул Джейк. Я не удивилась, и не испугалась, Даже не разочаровалась. Может немного расстроилась, но только отсутствию своей собственной реакции. Хотя я почувствовала облегчение, от того что узнала это от него. Все время, когда я думала о том, чтобы поискать информацию в интернете, меня взволновано начинало трясти, пересыхало во рту, и я трусила.