Нелли лежала не двигаясь. Нет, она не обдумывала новую манеру поведения, не составляла плана действий, — этот план был предельно прост: будь что будет. Через пару месяцев Гастон собирался уезжать, на его счет можно не волноваться. Она же постарается вести себя по-прежнему, ничем не выдать своей истинной сути. Если ей это не удастся, значит, обратить ложь в правду, доведя ее до логического конца, действительно невозможно. Значит, совесть, добрая воля, правдивость во лжи не способны подчинить себе ложь, чего не скажешь об искренности. Признаться во всем Реджинальду… о, нет, никогда! Он не поймет. Ведь тогда он должен будет признать компромисс между двумя Нелли, их родство, на самом деле несуществующее. Эти два образа не сопоставимы, и уж она-то, Нелли, сумеет разделить их навсегда. Ей приходила на ум одна ложь за другой, — все их она могла пустить в дело до того, как наступит развязка; все они убедят его, что он познал ее чистой, холодной, не изведавшей страсти, что она даже на пляжах никогда не видела голых мужских ягодиц, что она ни одной ночи не провела вместе с мужем: раз этот последний не существует, стесняться нечего, можно врать напропалую. Да, она внушит ему все, что, по ее мнению, является высшей истиной, которую выражают только с помощью лживых фантазий. И тогда она посмотрит, что дадут эти выдумки, достоин ли ее Реджинальд, осмелится ли он последовать за нею в иллюзорный мир, поднятый стараниями Нелли до сияющих высот их любви. Она сама в этом сильно сомневалась. Мужчина, которого сейчас ее хрупкое, слабое тело — ничтожнейшая из плотин — удерживало там, сзади, был всего-навсего сильнейшим, честнейшим и благороднейшим из всех мужчин, иначе говоря, слабым, беспомощным существом, неспособным выжить в диких джунглях современного мира, где такие, как он, прокладывают себе путь с помощью правды — вместо мачете, а ведь правда — не то оружие, которым можно отбиться от ядовитой змеи. Вот пускай теперь и узнает, что такое настоящая жизнь!
Но, Боже мой, как ужасна одна мысль о том, что нужно повернуться и впервые с улыбкой взглянуть в глаза несчастью! Ах, смотрите! — он сам поворачивает ее к себе, — что ж, тем лучше! Он первым решился встретиться с нею лицом к лицу, прекрасно! Ну, вот оно и произошло. Теперь можно, как прежде, улыбнуться ему; одной ложью больше или меньше, не все ли равно! Можно, как прежде, обнять его. Можно даже, несмотря на то, что теперь они оказались на разных полюсах любви, встать и одеться — все теми же движениями, все в то же платье.
Глава восьмая
![Лгунья i_001.png](https://litlife.club/books/302296/read/images/i_001.png)
О Боже, как грустно было видеть в такси эту пару: мужчину в крахмальном панцире вечной, нерушимой любви и женщину, объятую трепетом любви безумной, но неверной. Такси мчало их в пламя заката; багровое зарево, укрытое от Реджинальда спиною возницы, заливало Нелли. Это было очень красиво. Но на этих предвечерних улицах она вновь, как недавно в их комнате, остро ощутила, что любовь отлетела, покинула ее. Она высунула руку из окна и потянулась к солнцу. Теперь нужно было тянуться к солнцу, чтобы согреться.
Излишне говорить о том, что Гастон ждал ее. Он пока еще не заговорил с нею о сыне, но Элен предупредила Нелли, что объяснение может произойти со дня на день. До сих пор Нелли без зазрения совести пользовалась преимуществами этой ситуации. Если Гастон встречает ее с той деликатностью, какую мужчина проявляет к кормящей матери, вернувшейся от своего ребенка, тем хуже для него. Она не скажет ни да, ни нет. Впрочем, Нелли инстинктивно, из любви к этому будущему сыну, никогда не допустила бы оплошности, могущей выдать ее. Она уже давно накупила книг по медицине и заранее просвещалась, чтобы все прошло нормально, когда придется рожать; она ходила на специальные курсы, где учили, как вырастить ребенка здоровым. Так что, демонстрируя перед Гастоном свои познания в лечении скарлатины и грудницы или искусство делать перевязки, она почти не лгала. И то, что она вдруг начала изображать страх перед мухами — разносчицами заразы или комарами, от чьих укусов у младенцев распухает личико, тоже не являлось преступлением. Пускай добряк-Гастон расценивает существование этого ребенка как возврат непорочности Нелли, пусть преклоняется перед ее руками, качающими колыбельку, перед грудью, кормящей младенца, перед чревом, выносившим его; в конце концов, это естественная дань уважения, которое мужчина должен питать к женщине — символу материнства. Любопытно, однако же, как мало усилий потребовалось Нелли, чтобы подтвердить предположения Гастона. Тот, кто некогда изобразил любовь в виде ребенка, даже не подозревал, насколько это верно. Нелли возвращалась со свиданий с Реджинальдом, исполненная то радости, то беспокойства, то грусти, то восторга, которые человек, даже более проницательный и более посвященный, чем Гастон, вполне мог бы приписать материнской любви.
Итак, с этой стороны все обстояло благополучно, если только Гастон не вздумает сам вручить ребенку игрушки или купить ему детский автомобильчик: однажды он уже остановил Нелли перед витриной, где красовался один такой — белый, с серебристыми украшениями. О Господи, хоть бы он не послал его Реджинальду или не собрался подкупить кормилицу, чтобы увидать ее дорогого сына — своего будущего пасынка! На сей раз он будет отсутствовать целых шесть месяцев. У Нелли с избытком хватит неприятностей за это время, особенно с матерью, так что в ее письмах к Гастону наверняка будет сквозить тревога, какую обычно внушают дети. А к моменту его возвращения она решит, что делать дальше. Если ей будет очень плохо, если Реджинальд бросит ее, она сможет полностью отдаться своему горю, облачиться в траур и сообщить Гастону, что ребенок умер. И уж тогда она с полным правом, в любое время, попросит его оставить ее одну наедине с печалями. На парижских кладбищах нетрудно сыскать подходящую детскую могилку. А имя и фамилия не имеют значения. Или вдруг у нее родится сын от Реджинальда! Боже, вот это было бы счастье, ни с чем не сравнимое счастье! Конечно, когда Гастон увидит его — позже, много позже! — он поймет, что ребенок слишком мал, и примется сопоставлять даты. Но это уже проблема отдаленного будущего. Нелли как-то купила фотографию очаровательного малыша — именно потому, что хотела бы похожего сына. Теперь она специально оставляла ее на виду.
Устраиваясь таким образом с Гастоном, Нелли не бездействовала и в отношении Реджинальда. С этой стороны следовало не тянуть, не ждать у моря погоды, а собрать, быстро собрать все, что можно вложить в единственную любовь, какая дана ей на этом свете. Нелли старательно разукрашивала незримую завесу, придуманную ими для себя — Реджинальдом из отсутствия любопытства, ею из желания скрыть прошлое и свободно отдаться своей искренней страсти; при каждом новом порыве, бросавшем ее в объятия Реджинальда, она добавляла к прежним фантазиям еще одну, словно очередной цветок на алтарь любви. Она знала, что лет десять назад Реджинальд провел месяц в Аннеси. И вот она рассказала ему, что отдыхала в то же время на том же озере: ей было тринадцать лет, и она увидела его там, и влюбилась, и поклялась не любить больше никого кроме него. Начав с этой удачной выдумки, она могла теперь в ответ на вопросы Реджинальда поверять ему жизнь, посвященную одному только любимому… Как же это было приятно и как убедительно звучало! Какое блаженство — омывать прошлое волнами своей любви, у которой нет будущего! Отныне во всех воспоминаниях Нелли фигурировал Реджинальд, словно он и впрямь уже встречался на ее пути, словно был тайным спутником всей ее молодости. Нелли уверяла его, что каждый год на праздник Святого Реджинальда она весь день оставалась одна. Она велела выгравировать на маленьких часиках (которые потом потеряла) девиз, составленный для нее одним преподавателем: «Regina per Reginaldum» — «Королева для Реджинальда»… В день своей свадьбы она надела платье, выбранное специально для него. Ах, как сладостно было думать о нем, произнося то роковое «да», а, впрочем, не такое уж и роковое, поскольку вечером муж нежно поцеловал ее и оставил одну, точно и он был Святым Реджинальдом… Жаль только, она приурочила встречу с Реджинальдом к своим тринадцати годам, а не раньше, — тогда ему принадлежало бы заодно и ее детство. Но она и туда впускала его.