Нейрохирургам удалось довольно успешно справиться с последствиями кровоизлияния, вызванного ударом, но из-за компрессионных повреждений мозгового ствола Тати оказалась полностью парализованной, и даже при условии восстановления самостоятельного дыхания у неё всё равно не было бы шансов на полноценную жизнь – с возвратом ясности сознания существование превратилось бы в изощренную пытку для молодой женщины, запертой в собственном теле практически без возможности взаимодействия с внешним миром.
Ребенка, которому надлежало пробыть в материнской утробе ещё около четырех месяцев, решено было не трогать. Врачи мудро рассудили, что если плод в сложившихся обстоятельствах погибнет сразу, то так тому и быть, а если беременность продолжит развиваться – правильным решением будет доступными современной медицине средствами помочь ребенку выжить в гибнущем теле матери.
Девочка жила. В палату Тати каждый день приходил акушер; он контролировал сердцебиение плода, его активность, измерял интенсивность кровотока в пуповине и тщательно записывал показатели.
В случае любых ухудшений предполагалось проведение кесарева сечения с последующим доращиванием недоношенного ребенка в инкубаторе.
Кузьме лечащий врач разрешил приходить и сидеть возле Тати на стуле с целью установления контакта с ребенком; молодой отец по совету акушера ласково поглаживал живот, разговаривал с ним, пел ему песенки – это, по мнению некоторых специалистов, тоже могло способствовать продлению жизни плода в условиях искусственно поддерживаемого обмена веществ.
Когда Кузьме сказали, что его возлюбленная, даже если очнется, никогда не встанет с постели, на несколько дней он впал в полное отчаяние; подобная реакция не явилась чем-то неожиданным, ведь юноше едва исполнилось семнадцать, он рос в богатой семье, не ведая невзгод и имея уверенность в непоколебимости своего безмятежного бытия, однако последующее его поведение поразило и врачей, и родственников. Наплакавшись вволю, Кузьма заявил, что его любовь крепка, а потому какие бы испытания ни посылала судьба, пусть даже ему всю оставшуюся жизнь придется служить сиделкой при неподвижной женщине, он останется рядом со своей супругой.
– Всегда знала, что мозгов у него как у петуха! – пренебрежительно прокомментировала сыновье благородство Зарина.
– Юноша истинно королевской крови, – рассказывала своим коллегам хирургиня, оперировавшая Тати, – когда я сообщила ему неутешительные прогнозы, он сначала мне не вполне поверил, он пытался выяснить, нет ли какой надежды на выздоровление, может, не у нас, за границей, он сказал, что заплатит любые деньги, что не пожалеет средств, даже если придется отдать всё до нитки, лишь бы его возлюбленная осталась с ним… А когда мне пришлось признаться, что надежды нет, и не помогут никакие деньги – в нашем деле лучше без иллюзий, верно? – вы знаете, он посмотрел так пронзительно, глаза его заблестели, как чёрные алмазы, он всплеснул руками и воскликнул: "Я ненавижу чертовы деньги! Да пропади они пропадом! На них никогда нельзя купить ничего действительно полезного!" Вы представляете? Я прежде ни на одном лице не наблюдала такого искреннего лучезарного гнева! Как он был красив в тот миг! Я видела его без накидки, только пусть это останется между нами, он снимает ее, когда входит в палату к жене… У меня пока нет мужа. А брать надо, мать велит. Да как после такого смотреть на нынешних молодых мужчин, что мечтают о деньгах, постоянно думают об устройстве комфорта и боготворят вещи? Теперь понятно, чем настоящие принцы отличаются от простых людей. Я слышала, что к нему приходили просить о помощи, ну, понимаете, все знают, кто он, и некоторые не совестятся особо, когда такая возможность приходит, и он никому не отказывал, подписывал чеки на огромные суммы, повторяя при этом: «Если это может вас спасти – берите! Берите во имя великой богини…»
Глава 13
1
Когда Анри-Арчи Росколь смирился с тем, что он влюблен в Риту Шустову, и ничто на земле не в силах уже этого отменить, он решил после окончания своего депутатского срока добровольно покинуть партию. При его природной порядочности такой выход из сложившегося положения представлялся ему единственно верным. Ну не смог бы Анри смотреть в глаза своим идейным товарищам, нарушив обет целомудрия! С мыслью, что это однажды произойдет, он тоже уже свыкся. Рита никогда ни на чём не настаивала, не приглашала Анри к себе, как будто нарочно не создавала больше неловких ситуаций; они не оставались наедине и обычно проводили время в ресторанах, но он замечал, как она на него смотрит, и её взгляды волновали его, заставляли тяжелый жидкий жар гулять под кожей волнами, он понимал, что ничего не пройдет, не кончится, не рассосется само собой – оно может только разрешиться, утолиться, когда он окажется наконец у неё в объятьях…
Кроме того, общение с Ритой постепенно подталкивало Анри к пересмотру и переоценке прежде нерушимых ценностей, убеждений. Теперь он не был так категоричен во многих вопросах, касающихся половой дискриминации, прав мужчин и семейных традиций. Рита почти убедила его в том, что в современном обществе женщина и мужчина вполне могут выстроить гармоничные партнерские отношения, в которых оба обладают равной свободой и равной ответственностью. И вела Рита себя в соответствии с тем, что говорила. Она больше не порывалась платить за Анри, не провожала его, ненавязчиво предоставляла ему возможности проявить инициативу, выбрать время, место встречи, часто молчала, давая ему почувствовать себя интересным собеседником. Он заметил, что сам звонит Рите чаще, чтобы пригласить её куда-нибудь, чем она – ему.
Рита иногда позволяла себе несколько бокалов хорошего вина; это настораживало Анри, впрочем, она великолепно умела держать себя в руках и даже навеселе не нарушала границ допустимого; сам Анри при ней так и не выпил ни капли, не потому, что стеснялся – мужчина тоже может употребить немного алкоголя, равноправие же, то, что разрешено женщинам, не запрещено и мужчинам – он не забыл Ритину шутку на первом свидании и боялся, что расслабившись от вина, утратит контроль над своими чувствами, и непоправимое свершится раньше положенного срока. Он поймал себя на том, что уже почти не вспоминает Лору и не сравнивает с нею Риту – несбывшуюся любовь полностью вытеснила настоящая, созревающая, как садовый фрукт на припеке, готовящаяся стать огненной феерией, цветочным вулканом…
До новых выборов в Народный Совет оставалось два года. Анри не мог сказать возлюбленной о своём решении, ему казалось, что это прозвучит смешно, дескать, помни или запиши: я прыгну в твою постель сразу, как только исполню свой долг перед партией и перед народом! Риту как будто вовсе не интересовало, когда же свершится волшебство, к которому всё, очевидно, шло; Анри порой чувствовал леденящую ревность – что если она ищет или нашла себе кого-то посговорчивее? Он пытался доискаться истины далекими намеками, вопросами с двойным дном, неожиданными звонками, но в ответ получал только умные насмешки в обычной Ритиной манере: она, конечно, давно знала, что он достанется ей, как кошка, которая, играя с мышью, загнала её в угол и отпустила; Рита Шустова умела ждать как никто другой, и она была уверена, что это ожидание сделает запретное яблоко любви только сочнее и слаще.
Лора тоже умела ждать, и тоже знала, что дождется, но судьба уготовала яблоку упасть недозрелому, и не в раскрытые ладони, а в пруд. Лора профессионально занималась исполнением трюков на мотоцикле, участвовала в байкерских шоу, снималась в кино в качестве каскадерки, её имя не сходило с уст любителей и почитателей экстремальной езды. Анри-Арчи никак не мог привыкнуть к постоянной опасности, грозящей ей; она таскала его с собой почти на все представления, а он не мог от начала до конца ни разу не зажмурившись посмотреть ни одного её трюка. Лора не боялась смерти, она шутила страшными вещами до того просто, что холодные мурашки бегали по спине Анри: чего, мол, ты ломаешься, представь, завтра я упаду, и мозги – в кашу, а ты будешь всю жизнь раскаиваться, что не успел подарить мне ночь… И вышло по слову её. Благодарность Всеблагой за то, что Анри не был в числе зрителей в тот день, когда она разбилась. На церемонию прощания он не поехал – хотел помнить её всегда только живую, шальную, очаровательно наглую, с лукаво-страстным прищуром.