Матильда повернулась к дому, и в этот миг возле леса загремели выстрелы. Оторопев, она слушала, глядя на туманную опушку. Выстрелы хлопали сердито и часто, изредка стрекотали автоматы. Какое-то время вроде было тихо, даже разговоры кончились. Весь ужас ночей, казалось, остался в прошлом, лишь тревожные сны изводили по-прежнему. Но это же не сон, и выстрелы эти не детская игра. Каждый нацелен на человека, а каждый человек хочет остаться в живых, хочет жить. Сколько народу уже погибло, как подумаешь, за войну да за эти послевоенные годы. На одной земле Лепалотаса сколько голов сложили, если посчитать. Земля добрая, она принимает и навоз, и кровь. Боже, какой ужас.
Вроде затихло.
Очень громко шуршали под ногами кленовые листья, красные и грязные. Подул ветер, и в воздухе замелькали падающие листья. Они трепетали, парили, вихрились, и Матильда подумала: вот-вот нагрянет зима, а Каролис с Людвикасом вряд ли успеют вернуться.
Опять загромыхало. Совсем неподалеку, кажется, тут же, за гумном. Фыркнули в хлеву лошади, заржали.
Матильда тревожно оглядывается по сторонам, смотрит на осенние подмокшие поля, но там мало что увидишь, туман лежит, в ложбинках до того густой, как дым сжигаемой картофельной ботвы. Надо идти в избу, лучше уж всем вместе, в куче, со снохой и внучками. Чтоб только не испугались девочки! Дануте по сей день в кровать мочится — хватит этих ужасов, даже малыши вволю натерпелись. Но почему она медлит уйти со двора?..
К окну избы приплюснулись лица девочек. Она машет рукой — прочь, убегайте прочь, как знать, какая беда…
Девочки трут ладошками запотевшее стекло.
— Отойдите, лягушата несчастные! — Она кричит на внучек, грозит пальцем, и эта злость приводит Матильду в себя, она ступает к избе — надо поскорее навести порядок. Вот безголовая сноха, неужто не видит, все одной приходится…
Опять хлопает выстрел. На сей раз уже с другой стороны, звук докатывается из-за избы.
У ступенек веранды останавливается, оглядывается, словно ее кто-то окликнул, и сама не знает, кого ищет взглядом.
Злобно лает пес, гремит цепью и, забравшись в конуру, рычит, скулит.
В воздухе парят красные кленовые листья.
Она уже входила в дверь, когда из-за угла амбара выбежал человек с автоматом, бросился на покосившийся забор. Треснула подгнившая перекладина, человек споткнулся, рухнул вместе с забором, но тут же вскочил, огляделся.
Их разделяло каких-нибудь семь шагов. Глаза встретились, взгляды скрестились, на минуту ничего не видя вокруг. «Густас?!» — едва не закричала удивленная Матильда. «Помоги», — умоляли обезумевшие глаза Густаса; вдруг их затянула мутная пелена, из груди вырвалось сипенье и хрип, как у загнанной лошади.
— У… укрой… — пролепетал он, едва дыша, ссутулясь, сделал несколько шажков, огляделся. — Спрячь, Матильда.
В жизни не обращался он к ней по имени. Как и язык повернулся? Куда девался прежний Густас? Грязный, мокрый, дрожмя дрожит, будто выбрался из трясины. Левая рука повисла, из вспоротого пулями рукава сочится кровь. Кажется, капает с кончиков бессильных пальцев.
— Окружили, Матильда. Спрячь…
Густас подбежал поближе; запахло илом и потом.
— На чердак, Матильда! Живее…
Она стояла на ступеньках, заслоняя проход, даже ухватившись руками за столбики веранды, подняла голову и, прищурив глаза, словно говорила: ни за что не пройдешь…
— Забудь все, Матильда… Куда мне деться-то? Ты никого не видела… — заскулил Густас и побежал к дровяному сараю, распахнул дверь, закрыл за собой.
Матильда, словно в столбняке, не двинулась с места. Она снова вспомнила внучек, сноху, подумала, что надо идти в дом. «Через мой труп бы сперва перешагнул, только потом в избу…» Ее бросило в озноб и лишь теперь охватил страх.
В сарае громыхнуло полено, скрипнула доска, скрежетнул гвоздь.
Только бы они пробежали мимо, мелькнула мысль, но Матильда испугалась ее. Она боялась еще раз встретиться лицом к лицу с Густасом, боялась и тех, которые за ним гнались.
«А если они пробегут мимо, что тогда?..»
Из-за гумна и из-за амбара во двор вбежали двое солдат. Выставив винтовки, огляделись, увидели Матильду.
— Где бандит? — подскочил мужчина со скуластым румяным лицом и раскосыми глазами. — Бандит! Спрятала?
Мимо избы торопливо прогремели шаги. За гумном тоже бежали солдаты.
— Ты видела, хозяйка. Где бандит?
Матильда даже рукой не махнула в ту сторону, лишь краем глаза покосилась на сарай. «Я иначе не могу» — вроде и оправдалась перед собой.
Скуластый солдат дал знак товарищам, и втроем они протопали сапожищами к хлеву; один прильнул к углу, другой опустился на колено у кучи хвороста, а третий подбежал прямо к сараю и дернул дверь. Но дверь была закрыта на крючок изнутри. Они кричали Густасу: выходи и сдавайся, останешься жив! Густас не выходил. Матильда оторопело ждала, когда же в сарае застрекочет автомат. Надо идти в избу, подумала уже который раз, но не сдвинулась с места. Неужто ее удерживало бабье любопытство? Солдаты снова приказали бандиту выходить, и тогда от дощатой стены сарая отделился Густас и, пригнувшись, бросился в поле. Скуластый, ждавший у кучи хвороста, вскочил.
— Стой!
Подбежал к забору, положил винтовку на перекладину.
Матильда знала: лучше ей отвернуться или хотя бы прикрыть глаза, но не могла. Она смотрела на бегущего человека и удивлялась: откуда и силы у него берутся так быстро бежать?
Вдруг Густас споткнулся, вскочил, сделал несколько шагов в сторону, откинулся назад и упал, протянув правую руку вперед, словно желая схватить что-то.
Со всех сторон к нему бежали солдаты.
На подмокшей пашне лежал Густас, еще так недавно кричавший: «Это моя земля!»
Может, теперь она уже и правда твоя, Густас?
Швырнут где-нибудь в яму. Даже для могилы земли у тебя не осталось.
Матильда уселась на ступеньках веранды, жесткими ладонями сжала лицо.
Только бусинки четок легко перебирать задубелыми пальцами, а дни и годы бьют все по сердцу да по сердцу. И сердце не дубеет, не коснеет — живо оно и трепещет, обливается кровью, сжимается, будто детский кулачок, и опять затихает, оживает после боли, радуется теплому дуновению весны, первому крику чибиса над затопленными лугами поймы; радуется, что еще может радоваться и жить надеждой. Страшно даже, как подумаешь, сколько людей в их деревне не выдержали этих тяжких лет! Дом Крувялиса пустует, ветер свистит в разбитые окна, из загаженных комнат доносится зловоние. Все бросил, сложил пожитки и уехал, повесив в оставленной избе собаку под балкой. Катил через деревню, охаживая кнутом лошадей, а жена с двумя ребятишками топала пешком, не видя за слезами дороги. Так и гнездо, которое веками свивали Мелдажисы, опустело, остыло. В один прекрасный день к двери избы приколотили кусок жести с надписью: «МОЛОЧНЫЙ ПУНКТ».
«Нету жизни у деревенских, — говорили жители Лепалотаса, поглядывая, что бы умыкнуть с колхозных полей или склада. — Так и так осенью ни шиша не дадут, лучше уж самому взять. Грех? Свое беру. Все отдал, работаю — разве все тут не мое? Даже ксендз на исповеди не ругает и епитимью не накладывает. Так что хватай все, что под руку подвернется. Что в дом да на стол, а что в кусты да в котел. Вот вкусно пахнет брага, вот забористы прозрачные первые капельки, будто обухом по голове шибает! Споемте-ка, мужики:
Пускай все катится к черту, еще по капельке, и прощай, головушка…»
— Швебелдокас, ах, Швебелдокас, кого ты из своих детей делаешь? — нечаянно наткнувшись в ольшанике на спиртозаводик Швебелдокаса, решила пристыдить его Матильда.
— Йотаутене! Матильда! В-вот круж-жка, отведай, Йотаутене.
— Отстань. Скажи, чему своих детей учишь?
— Не я, Йотаутене, ж-жизнь учит. Нас всех она нас-силует, будто парень девку.