Сэвэдж в гневе размахивал тростью.
— Проклятые вымогатели! Разве они не знают, что Коран прямо запрещает это?
— Да, они знают, но думают об этом не более, чем вы о заповедях, которые Моисей принёс с вершины горы.
Сэвэдж бросил на него убийственный взгляд, затем сделал рукою жест в сторону нарядного камзола Флинта.
— Зачем мы едем туда, Флинт? И зачем весь этот наряд? Если только ради Ла Бурдона, то можете быть уверены, зря стараетесь. Он — самый отъявленный пират, которого производила когда-либо Франция. Король Луи сделал его командующим флотом, чтобы держать под контролем, и он был сделан губернатором Маскаренских островов и Бурбона и Иль-де-Франса точно так же, как Генри Морган был сделан губернатором Ямайки.
— Вы забываете, что я уже обедал с ним однажды, Чарльз.
— И обнаружили с ним родство душ, я не сомневаюсь.
Голос Флинта продолжал оставаться ровным.
— А, не задавайтесь, Чарли. Я не припомню, чтобы вы когда-либо отказались от грузов, которые я привозил, или чтобы вы слишком упорно допытывались, откуда они. Вы и сами — с душком, по крайней мере для того, кто знает вас.
Путь от форта занял полчаса, вдоль Педда Наик и затем — по пыльной Сен-Том-роуд. Сэвэдж был угрюм и молчаливо сидел, отвернувшись от ветра, погруженный в мрачные думы о своих бедах.
— Вы всё ещё беспокоитесь об Ар кали? — небрежно спросил Флинт.
— Она в подавленном состоянии, сэр.
— Вы так её любите, что она вертит вами.
Ему хорошо удавалось до поры скрывать свой гнев на Сэвэджа по поводу серебра, но он ощущал, как гнев этот вскипает в нём. Сейчас ему требовалось поддерживать мягкую беседу.
— Исключительно приятный день сегодня. Ветреный, заметьте.
— Не заговаривайте меня пустой болтовнёй, Флинт, — проворчал Сэвэдж. — Вы ещё не сказали, зачем мы едем к Ла Бурдону.
— А, просто приятный завтрак с огненным кэрри[57].
— Просто завтрак с кэрри?
— Да, а почему бы и нет? Идеально! Огненная приправа даёт человеку хороший заряд с утра. Охлаждает кровь, а человеку необходимо хладнокровие в дневных делах.
Сэвэдж с неприязнью взглянул на него, и Флинт увидел, что его подозрительность возрастает.
— Ну конечно, — продолжал он по-дружески. — Затем — стаканчик-другой портвейна и, может быть, немножко делового разговора, а? — Он подтолкнул Сэвэджа локтем. — Ха! Вы приглашены на завтрак в свой собственный дом, каково? Необходимо отдать должное Ла Бурдону! В нём есть определённый шик и немного пиратского юмора, не правда ли?
Они сошли с экипажа и поднялись по ступеням главного входа. Ла-Бурдон не оказал им чести встретить их лично и даже не послал старшего офицера. Их встретили лишь слуги. Сэвэдж нахмурился при виде лакеев в ливреях, отдавая им шляпу, глубоко уязвлённый тем, что является гостем в своём собственном доме, но Флинт видел, что он волнуется от мысли, что под соседней комнатой лежит зарытое серебро.
Стрэтфорд уставился на Сэвэджа строгим взглядом.
— Вы сказали, что те пятнадцать лакхов, которые я оставил вам, попали в руки Ла Бурдона и его офицеров?
— Конечно! — просто и без колебания солгал Сэвэдж. — Я не давал вам никаких гарантий, Флинт. Французы вошли сюда так неожиданно, что не было времени перевезти слитки в форт Сен-Джордж.
Сэвэдж пришёл в неистовство.
— Это все — мои слуги. Они загрузили воловью телегу после того, как мы выехали, и спасли некоторые вещи. Боже мой, Флинт, что ты хочешь сказать? Неужели ты думаешь, что я оставил бы целое состояние французам, если бы мог вывезти его? Если бы ты не позволил французам захватить тебя в море... Но об этом уже много говорилось, я думаю.
Лоб Флинта наморщился, и на губах появилась унылая улыбка.
— Ну что ж. Придётся выплачивать эту ссуду. При четырнадцати с половиной процентах годовых это составит, — он быстро подсчитал цифры в голове, — почти тысячу рупий в день, каждый Божий день, включая воскресенья. Ничего не поделаешь, придётся нам отправляться в Калькутту.
— Ты хочешь отправиться в Калькутту? — Сэвэдж вновь заподозрил что-то, но Флинт продолжал играть с ним.
— У меня есть ощущение, что адмирал даст нам разрешение на отплытие. Под ручательство, — доверительно сообщил Флинт. — Он в долгу передо мной.
— Перед тобой? За что же?
— За то, что я постарался уговорить Мадрасский совет на капитуляцию. Разве ты забыл?
— Но ты не...
— Тихо, тихо. Он не знает этого. И я всё ещё надеюсь получить обратно свою «Удачу».
Пока они ожидали, Сэвэдж нервно заговорил с Флинтом вновь:
— Слушай, Флинт, даже если ты завтра отправишься в Калькутту, твой долг увеличится ещё на десять тысяч рупий к тому времени, когда ты прибудешь туда. И прежде чем «Кисмет» и «Карма»[58] соединятся, ты будешь должен ещё двадцать тысяч. Это — если тебе повезёт! В Бенгальском заливе ни один рейс в обе стороны не занимает менее тридцати дней. Тебе не удастся вырвать твои суда из рук ростовщиков Оми Чанда. Подумай как следует. Отправляйся в Кантон или Бенкулен и займись другим делом.
— Давай посчитаем. Я отплыл из Калькутты семь недель тому назад, — ответил Стрэтфорд, желая дать Сэвэджу последнюю возможность раскаяться. — Если я отправлюсь завтра, то к тому времени, как я вернусь назад, срок со времени взятия ссуды возрастёт до девяти недель. Оми Чанд будет требовать выплаты процентов с ссуды, и я буду должен ему к тому времени тридцать тысяч рупий, даже если он согласится на продление срока. Более того, если он узнает о падении Мадраса или заподозрит, что ссуженный им капитал утерян, он потребует конфискации моего имущества с целью возвращения ссуды и процентов. Но если он обнаружит, что половина моего залога под ссуду уже конфискована Да Бурдоном, он станет действительно сердитым человеком. Когда Оми Чанд убедится, что я остался без гроша, он захочет убить меня, если сможет. А уж он-то сможет.
Стрэтфорд обрисовал перед Сэвэджем своё состояние в наихудшем виде. Но вместо покаянного признания, которого он ожидал, Сэвэдж принял вид морального превосходства, стремясь показать, что это Флинт виновен в их бедах и в трагическом состоянии разума, в котором находится его дочь.
— Тебе придётся бросить всё это, Стрэтфорд. Ты погубил нас обоих и всё наше будущее.
Разочарование Флинта перешло в гнев. «Боже мой, — думал он. — Ты ханжески прикрываешь свою задницу, когда отлично знаешь, что мои пятнадцать лакхов серебра припрятаны под этими самыми досками!»
— Твоя-то дочь хоть жива, — сказал он резко и затем более примирительно добавил: — Хэйден же, как ты говоришь, скорее всего мёртв.
Сэвэдж не взглянул на него, и лёгкая улыбка вновь появилась на лице Флинта.
— Но, как бы то ни было, дело есть дело, правда?
— Ты — толстокожий дьявол! Неужели у тебя нет даже сострадания? — раздражённо ответил Сэвэдж.
Появился клерк Ла Бурдона и пригласил их последовать за ним. Они вошли в столовую адмирала.
Француз был всё таким же, каким Флинт помнил его. Таким же внушительным, но теперь, после его победы, ещё более величественным. Он был среднего роста, такого же возраста, как Флинт. На нём был камзол цвета морской воды. Его парик был расчёсан на прямой пробор и завит в тугие локоны. «Какой бедствующей девушке в Париже пришлось отдать свои волосы на этот парик?» — подумал Флинт. У адмирала было гладко выбритое, потемневшее в плаваниях лицо с крупным носом и морщинами, прорезающими его обветренные щёки. Весь его облик столь явно свидетельствовал о преступных наклонностях, что волосы поднялись на голове Флинта.
Ла Бурдон небрежно кивнул, когда ему представили гостей, и улыбнулся, услышав, что Сэвэдж являлся владельцем этого дома. Стало ясно, что разговор пойдёт по-французски и будет нелёгким. Трапеза была приготовлена для испытания способности сохранять приятное лицо с огнём во рту.