Снаружи царит радостная орегонская осень: шумят деревья, колышется трава на лугах, тихо шелестит кукуруза. За окном сидит нахохлившийся черный кот и с равнодушным презрением наблюдает за переговорами.
У Прескотта дергается глаз. Он снимает очки и массирует переносицу.
— Все очень просто, Хлоя. Я хочу вернуть своего сына.
А казался таким спокойным. Видимо, под соусом этого спокойствия крыша-то у гражданина и съехала.
— Мистер Прескотт… а, один черт: Шон. Не знаю, сознаете ли вы, но Нейта застрелил Джефферсон, наш преподаватель…
— Тела не нашли! — яростно обрывает меня он. — Понимаешь? Не нашли тела! А тебе… тебе будет достаточно просто захотеть! Просто захотеть, чтобы он был жив. Это все, что я хочу. В каждой жизни есть какой-то смысл, так вот в твоей это будет — совершить единственное доброе дело за свои девятнадцать гнилых лет. Сделай это, и отправляйся в пылающий закат со своей молчаливой подружкой, я не скажу больше ни слова. Только… захоти, чтобы он… чтобы Нейтан жил.
«А это очень плохо, да? Желать жизни и удачи только тем, кто тебе близок. Тем, о ком ты беспокоишься».
— А если нет? Если я не захочу? Потому что — я понимаю, что вы отец и все такое, но это же правда — Нейтан был редкостным говнюком, и он не оставил по себе ни единого доброго воспоминания. А я не умею хотеть того, чего я не хочу, пардон за мой французский.
— Тогда, — Прескотт не колеблется, — мне придется дать знак Барни, он, конечно, стар и малость глуховат, особенно в последние пару лет…
— Я тебя отменно слышу, парень.
— …но все равно отлично поймет, что нужно действовать. Он прицелится из своего обреза и выстрелит в твою подружку. Если не ошибаюсь, у него там «дробь № 8», «Супрема».
— Не ошибаешься, сынок.
— Красные такие, довольно крупные. Он выстрелит ей в руку. Максин ведь фотограф, верно? После этого она уже никогда не сможет держать фотоаппарат. Никогда. Я радикален, Хлоя, это верно. Может быть, даже жесток. Но и у тебя, и у меня есть дорогие люди. Я знаю, ради нее ты готова на многое. Так стоит ли удивляться, что ради Нейтана я готов… на все?
— И другого выхода… нет? — я ловлю остановившийся взгляд Малышки. Ей до одури страшно, это уж точно. Прескотт качает головой.
— Если бы бог, всеблагой, всеведущий и всемилостивый, существовал, он бы увидел… и понял, что я любил Нейта всем сердцем. И что нельзя… чтобы он вот так — раз, и пропал. Исчез с радаров. Без следа. Без возврата. И без надежды. Но сейчас я знаю, что бога или нет, или ему откровенно насрать на своих детей. Так что приходится брать дело в свои руки и делать его работу самому.
— Тогда, думаю, я приняла решение, — громко говорю я. — Оно таково: а не пошел бы ты на хрен, козлина?
— Очень жаль, — говорит Прескотт и переводит взгляд мне за спину. — Очень.
Звучит выстрел. Неправдоподобно громко, кажется, что над ухом выпалили из пушки — кто вообще додумался стрелять из обреза в замкнутом помещении?
Тут я впервые вижу, как выглядит путешествие во времени.
Все вокруг подергивается кричащей радужной дымкой. В уши влетают мягкой ватой дерганые, сбивающиеся голоса, шепчущие невозможные вещи. Их перекрывает низкий угрожающий гул — это недовольно ворчит само время, отступая назад.
Я поворачиваю голову. Малышка с бледным застывшим стоит, вытянув руку вперед и привычном жесте — она запрещает миру случаться. Рядом замер Дед Барни, ствол его уродливого ружья медленно втягивает в себя плюмаж огня и дыма — ни дать, ни взять курильщик на перерыве.
Время гудит и растягивается, словно пленка на перемотке.
— …он выстрелит ей в руку. Максин ведь фотограф, так?
Прескотт осекается. Для него все выглядит так, будто Малышка внезапно оказалась на ногах. Сзади слышен скрип половиц — старший Прескотт тоже забеспокоился.
— Ещё!
Все снова замирает, старик задом наперед отмеряет обратные шаги, парень в очках опять спокоен — он уверен в успехе своего предприятия. В этот раз, правда, я успеваю подняться с кресла.
— Только захоти, чтобы Нейтан жил… Эй, что вы…
Старый Барни не тратит времени на разговоры — хмурые стволы обреза уже смотрят между нами. Ну да, там же дробь номер восемь, точность необязательна. Морщинистый палец привычно лежит на спусковом крючке. Да, этот не будет колебаться, и никакой сигнал от сына ему не нужен — он выстрелит сразу, как только почует непонятное.
— Еще, Макс!
Как же тяжело идти сквозь сопротивляющееся время, словно тонешь в горячей карамели. Я успеваю сделать всего несколько шагов.
— Все очень просто, Хлоя.
У старого Прескотта невероятная реакция. Он ловит нас у самой двери, словно охотник — крупную дичь. Свирепый взгляд голубых глаз. Обрез расцветает ослепительным букетом, горсть стальных дробинок летят нам в лицо пригоршней колючего снега. Из-за носового кровотечения лицо у Макс похоже на испанскую маску la bella muerte.
— Еще раз!
— …Аркадия-Бэй может действовать на нервы.
В этот раз все еще хуже. Мы не следили за младшим Прескоттом, а он успевает вытащить пистолет. Выстрел!
Боль в пояснице обжигает, как расплавленный металл.
— Хлоя!
Я понимаю, в чем тут дело. С каждой минутой нашей беседы Прескотты расслаблялись, поэтому самая первая наша попытка была и самой удачной. Теперь же дела идут все хуже и хуже.
— Ты уже освоилась со своей силой?
Бег сквозь время. Шорох за спиной. Выстрел.
Удар в спину — и у меня отнимается все, что ниже шеи.
Чтоб вы уже друг друга перестреляли, сволочи!
— Глава закончена. Пора перевернуть страницу.
Выстрел.
Стон.
Это не я. Малышка тоже не задета. Что за хрень?
Черный кот с недовольным мявом спрыгивает с подоконника и сбегает по своим важным кошачьим делам. Старый Прескотт роняет обрез и делает шаг назад. В груди у него черная дыра из влаги и свинца.
— Отец… — мужчина в очках делается бледным, как стена. — Нет… пожалуйста, нет…
— Чума на ваших оба дома, — раздельно скрипит Олд Барн. Он падает на колени и неловко заваливается лицом вниз.
Оглушающая, напитанная кровью и смертью тишина. Шон Прескотт делает шаг из-за стола. В руках у него по-прежнему пистолет. Он целился в нас, а попал в отца. Точно как я и пожелала.
Кап. Кап. Кап. У Малышки в носу словно работает водопроводный кран. Окислы железа, поэтому вода красная.
— Это конец, — говорит Прескотт. Не говорит — шепчет. Из сурового и циничного бизнесмена словно вынули стальной стержень. Он опускается на колени рядом с телом отца. — Сначала Нейт, теперь… никого не осталось. Никого. И все это по моей вине. Все из-за меня.
Мы стоим тихо, как мышки. Человек под жесточайшим стрессом, да еще с боевым оружием в руках — не тот сосед, которого хочется пригласить на барбекю в выходные.
Прескотт стоит на коленях неподвижно, как статуя — сгорбленный, сломленный, опустошенный. Снимает очки, аккуратно убирает их в карман. Перехватывает пистолет поудобнее.
— Нет! — Малышка первая соображает, что сейчас произойдет.
Прескотт сует дуло пистолета себе под подбородок. Быстро, выверено.
Время начинает сгущаться.
Выстрел. Синий пороховой дым.
Второе тело валится рядом.
Снова падает тишина — теперь уже окончательная. Снаружи никаких встревоженных голосов, никакой паники; наверное, они и правда были на этой полузаброшенной ферме одни.
Я касаюсь руки Малышки.
— Все… все закончилось.
— Нет.
— Что? Они мертвы, а мы живы, за нами больше никто не гонится, давай скорей доберемся до тачки и…
— Нет. — ее немного ведет в сторону, и я поддерживаю ее, обнимая. — Я не хочу так. Не могу. Слишком много смертей. Слишком много…
— Макс, ты бредишь, это, может, наш единственный шанс выбраться отсюда живыми, и они охотились за нами и были готовы убить и меня и тебя…
— Я знаю. Знаю. — Она похожа на Джонни Деппа в том дурацком «Одиноком рейнджере», лицо исчеркано кровавыми разводами, только дохлой вороны на голове не хватает. — Смерть решает все проблемы, это правда. Идеальный инструмент. Но мне-то нет нужды любить этот инструмент. Я не хочу его любить. Он мне не нужен.