Одна из наиболее эмоционально напряженных глав книги — первая («Детство») — рисует нервного, болезненно восприимчивого мальчика, охваченного разнообразными страхами и галлюцинациями. Игнорируя фрейдистские домыслы Эдмунда Уилсона о ненависти Чарльза к отцу, автор как бы соглашается с ним в одном: он рисует мальчика, одолеваемого неврозами и преследующими его страхами. Автор обнаруживает такие стороны в его характере, которые впоследствии разовьются и обусловят приступы безудержного гнева и непреодолимой депрессии, зачастую владевшие писателем как в молодости, так и в особенности в зрелые годы.
Впоследствии, утверждает Уилсон, «своей железной волей» Диккенс «держал… безумца в повиновении», но эта «сумасшедшинка» для него неопровержимый факт. Показывая возникновение неврозов ребенка, Уилсон описывает ужас маленького Чарльза при виде замаскированных лиц. В его вопле «Ой, маска!» звучал непреодолимый ужас ребенка, подверженного фантазиям, даже навязчивым мыслям.
Труднее согласиться с Уилсоном, когда он объясняет ужас мальчика при виде любой маски страхом перед неотвратимой и непонятной тайной смерти. «И не проистекал ли его страх из интуитивного ребяческого понимания природы смерти?» — вопрошает автор, но, естественно, оставляет вопрос без ответа.
Воспроизведение и воссоздание внутреннего мира Диккенса в ранние годы жизни для Уилсона весьма существенно, и он недаром задерживается на нем довольно долго. В соответствии с данными современной науки Уилсон убеждает читателя в том, насколько важны были детские впечатления и детский опыт будущего писателя. Именно в первые годы жизни закладывался фундамент этой далеко не однозначной личности и даже его мировосприятия. И как бы много последующие годы ни начертали в его сознании, какой бы отпечаток они на нем ни оставили, основа была заложена вначале, когда мальчик рос нервным, чрезмерно впечатлительным и замкнутым, притом в мире собственных фантазий, в который он не пускал никого. Во внутреннем облике Диккенса-подростка Уилсон искал объяснения того факта, что интуиция превалировала в его творчестве над рациональным началом. Он испытывал «болезненную душевную напряженность», и это напряжение не покидает его потом никогда, даже в те годы, когда для всех окружающих он становится воплощением удачи и благополучия. Не лишено интереса то объяснение, которое Уилсон находит глубоко противоречивым общественным взглядам Диккенса, сложившимся как будто много позднее, но берущим начало опять-таки в раннем детстве. Как бы глубока и искрения ни была всю жизнь забота Диккенса о положении народа (т. е. бедняка в его терминологии) и то гневное обличение, с которым он обрушивается на его угнетателей, в Диккенсе все же всегда жило непреодолимое (и, возможно, неосознаваемое) чувство снобизма. И Уилсон находит ему объяснение в тщательно оберегавшейся «тайне» семьи Диккенсов, ее претензиях на «джентилити» (т. е. благородство происхождения), не имевших, впрочем, никакого реального основания.
Уилсон ищет в раннем периоде жизни писателя причины возникновения различных образов, созданных им позднее. Они рождались, по мнению Уилсона, из переосмысленных впоследствии воспоминаний о людях и их поступках, а также многих впечатлений, запавших глубоко в подсознание художника.
Среди впечатлений ранних лет — на этот раз уже юности, а не детства своего героя — Уилсон выделяет увлечение писателя Марией Биднелл, девушкой, обманувшей и глубоко разочаровавшей его в самой возможности подлинного чувства. Факт этот широко известен, но Уилсон придает ему большое значение. Он убежден в том, что психологическим прототипом всех женских образов в романах Диккенса до самого конца 50-х годов (когда он встретился с Эллен Тернан) становится с тех пор именно Мария. Отсюда его «голубые» героини, пустые, слабовольные, способные либо на предательство, либо на паразитирование, но совершенно лишенные индивидуальности.
Можно соглашаться или не соглашаться с догадкой Уилсона, но одно очевидно — женские характеры Диккенсу действительно никогда не удавались и все его героини от Роз Мэйли до Люси Манетт сохраняли одни и те же черты и свойства.
Одна из наиболее ярких и написанных по-художнически страниц портрета — изображение реакции Диккенса на внезапно пришедшую к нему славу. Успех одурманивает его своей внезапностью, заставляет менять курс всей жизни, опрокидывает привычный мир.
Страстное желание учиться и невозможность осуществить эту мечту и возникающие в этой связи не видные глазу людскому мучительные переживания… Существование скромного парламентского репортера и стенографа, для которого даже семейство его тестя — литератора Хогарта — кажется в ту пору принадлежащим к элите… И внезапно на Диккенса с оглушительной силой обрушивается слава. Двери, казалось наглухо закрытые перед ним, открываются: Молодой Боз становится после «Записок Пиквикского клуба» самым знаменитым писателем Великобритании. Опять общеизвестные факты? Бесспорно. Но Уилсон смотрит на них по-другому, стараясь опять-таки изнутри понять, как этот каскад удачи отражается на неустойчивой психике молодого человека. Неуверенный в себе, может быть даже страдающий комплексом неполноценности (правда, автор не употребляет этот термин), его герой в то же время убеждает себя в том, что он действительно неподражаем (а может быть, и непревзойден), что ему предстоят великие дела и молодой Диккенс их обязательно должен свершить. Укрепляется вера в свою «миссию», вдохновляющую его рождественские повести.
Став знаменитым писателем, к каждому слову которого прислушиваются тысячи людей, он ощущает в себе гигантские силы и намерен их направить на благо людей — прежде всего людей страдающих и обездоленных.
Перелом, наступающий в жизни (и психике) молодого писателя на рубеже 40-х годов — ему еще нет и тридцати, — превосходно объясняет его поведение в Америке и те претензии, которые шокируют американцев не меньше, чем их общественная система шокирует молодого радикала. Уилсон метко замечает, что во время поездки его героя за океан встречаются и сталкиваются две силы — и получается короткое замыкание.
Даже мелкие и как будто «прозаические» детали не кажутся в книге лишними. Напротив, они приближают героя к читающему историю его бурной, кипучей, деятельной, но далеко не столь счастливой жизни. Растет семья — Кэт производит на свет одного ребенка за другим, все более замыкаясь в сонной апатии. Ее оглушает шум славы Чарльза и динамизм его энергии. Растут литературные связи — Диккенс уже в центре литературной жизни столицы, среди его новых друзей знаменитые актеры, писатели, художники. Он должен поддерживать блистательный фасад благополучия и процветания. Свойственная ему тяга к обеспеченности и жизни на широкую ногу толкает его ко все более интенсивной деятельности в еще более безумном ритме. Гениальный писатель и преуспевший сын мелкого служащего вступают в нем в спор и не всегда легко находят возможность найти общий язык. Отсюда «прозаическое» объяснение многих поступков Неподражаемого уже в конце 30-х и начале 40-х годов: споры с издателями (еще до поездки в Америку) по поводу «Барнеби Раджа», введение американского эпизода в роман «Мартин Чеззлвит» — на ходу, для повышения тиражей и циркуляции романа, работа не переводя дыхания. И вскоре потребность бежать без оглядки, двигаться, менять обстановку, видеть новые страны, новых людей.
Объяснение происходящего опущено автором в подтекст, но перед нами встает молодой еще Диккенс совсем не таким, каким его видят современники, — удачливым, счастливым баловнем фортуны. Передается его незащищенность и уязвимость, его положение человека, которому некогда вздохнуть, человека, живущего уже «с основного капитала». Уилсон, правда, подчеркивает, что Диккенс находит время и для кипучей работы, и для кипучих развлечений, имея в виду прежде всего страсть писателя к домашним спектаклям, которая с годами растет, но мы видим и посещающие его периоды депрессии, и первые приступы безудержного гнева, и истерики в быту.
В то время как с каждым годом Диккенс-романист становится все больше живой легендой, человеком-мифом, книги которого так или иначе (порой в устном предании) входят в каждый дом, в собственном доме его все меньше покоя. Деловитая свояченица Джорджина держит в руках весь этот шумный бедлам с растущими детьми и многочисленными слугами, но сам Диккенс мечется как безумный, ища нового и нового применения своему безудержному гению. Италия, Швейцария, Париж… Неподражаемый уже не привязан, как бывало, к Лондону, все чаще бежит из него, спасаясь подчас от самого себя.