Ольга Розен. Они обвинили Григория в травле национальных кадров, в семейственности. Там было много обвинений. Двадцать третьего августа Кавбюро ЦК... Оно переехало из Баку в Тифлис сразу после установления советской власти в Грузии. В тот же день там обсуждалось «Дело Каминского». Я держала в руках ветхие листы бумаги... слёзы мешали читать. На заседание бюро приехал Сталин, тогда нарком по делам национальностей. Он поддерживал Багирова и Берию... Он уже тогда поддерживал его! Но за Григория стоял Серго Орджоникидзе. Они были друзьями... Верными друзьями на всю оставшуюся недолгую жизнь. Только в архиве, среди пыльных папок я поняла: Гриша не мог не быть там в тот день! Он поехал отстаивать своё честное имя. Свою честь коммуниста. И он отстоял её! Там есть стенограмма выступления Серго... Уже тогда он клеймил Берию! Он называл его провокатором. Почему, почему не услышали? Ни тогда, ни после...
Я знаю... Теперь я знаю почему. Они сиамские близнецы — Сталин и Берия. Вот почему! Они не могли друг без друга. Вернее... Сталин не мог без Берии. В тридцать первому году он отдыхал в Цхалтубо. Берия в ту пору возглавлял ГПУ Грузии и обеспечивал безопасность вождя. Всё время были неразлучны... И очень хорошо поняли -друг друга. В том же году Сталин «короновал» Берию на новый пост: первый секретарь Компартии Грузии... И сразу начались расправы. Все, кто протестовал против назначения Берии, сначала были отправлены на работу в разные концы страны, а потом... Никто из этих людей не умер своей смертью. Автомобильные катастрофы, отравления, репрессии, суды. Выжил только один из них, Снегов, бывший заведующий отделом Закрайкома. Выжил... после восемнадцати лет лагерей.
Господи! Господи! От всего этого можно сойти с ума... Передо мной были все эти материалы... И прямо на глазах развеялась в пепел розоватая легенда, специально пущенная сталинистами в те годы: Берия якобы был злым гением Сталина, который, оказывается, ничего не знал о репрессиях. Берия — сколько в этой версии цинизма! — обманывал вождя, сбивал с толку, использовал доверчивость Иосифа Виссарионовича. Кстати, подобную легенду пустили по свету и о предшественнике Берии — Ежове. Я читала документ за документом и — задыхалась... Я как бы попала в ЦК партии тех лет... Да, это так: архивные документы — ожившая в твоих руках эпоха. Я ощутила ту атмосферу: невероятная, всепропитывающая и всеохватывающая концентрация власти в руках Сталина. И его просто животный, патологический страх потерять эту власть. Подозреваются все и вся. Малейшее подозрение, почти всегда ни на чём не основанное... Кроме доносов, конечно, — и человек исчезает. Члены ЦК не имеют права защищать своих заместителей, бывших друзей, в верности которых убеждены, своих жён и даже детей... И всё это исходит от Сталина. Но руки у него, если можно так сказать, в крови не замараны. Он действует через своих верных и преданных исполнителей, садистов, палачей и подонков — Ягода, потом Ежов, за ним Берия...
А всё началось тогда в Баку, в двадцать первом году! Гриша уже в ту пору понял, раскусил этого человека! Но почему, почему, уезжая в Тифлис, он не сказал мне правду? «Поехал любоваться памятниками архитектуры...»
Впрочем, я знаю, почему он не сказал мне правду. Он не хотел меня тревожить, волновать: окончательно пропадёт молоко, Ленка и так слабенькая. И потом... Для него партия всегда была святыней. Наверно, он считал, что та грязь, клевета — ошибка, случайность. Он ещё был так молод! Двадцать шесть лет...
...Сколько я стояла у открытого окна? Дождь перестал. Небо над московскими крышами светлело, в золотом куполе храма Христа Спасителя отражались лучи закатного солнца.
Я обернулась. Григорий сидя спал на диване. Ему всегда не хватало времени. Систематически не высыпался. Четыре-пять часов в сутки...
Я осторожно подошла к нему. Ровное глубокое дыхание.
«Бедный!.. — Сердце сжалось от любви и тоски. Подумалось: — Какой у него крепкий, беспробудный сон!»
Но ведь надо будить. Скоро приедет машина.
«И Ленка разоспалась, — подумала я. — Не слышно её. В дождливую погоду хорошо спится».
Я подошла к дубовой тумбе, на которой стоял граммофон, подняла головку с иголкой, перевела рычажок. Медленно закружилась коричневая пластинка.
Сквозь потрескивания, шорохи, вздохи саксофона томный мужской баритон:
«Московская правда», 26 июня 1987 года.
Бабушкинский РК КПСС, партийная организация ДЭЗ № 16 с глубоким прискорбием извещают о смерти члена КПСС с 1917 года, персонального пенсионера, кандидата технических наук, лауреата Государственной премии ОЛЬГИ БОРИСОВНЫ РОЗЕН и выражают искреннее соболезнование родным и близким покойной.
Глава тринадцатая
ВОЙНА
Дальняя экскурсия по России в августе 1913 года, измена Оли (так с ожесточением говорил он себе: «Измена!»), внезапный отъезд из Минска дяди Алексея Александровича, запрет Батхона заниматься активной политической деятельностью — всё это, вместе взятое, обрушилось на Григория Каминского. Обрушилось и — придавило..
Никогда раньше он не знал себя таким. Ничего не хотелось. Апатия, сонливость. Он лежал целыми днями на широком диване в комнате, предоставленной ему Тыдманами, засыпал, просыпался...
«Что ты наделала, Оля!..»
Звали обедать или ужинать — шёл, без аппетита ел что-то, не чувствуя вкуса. Неохотно, вяло отвечал на вопросы Димы. Обратил только внимание: Павел Емельянович к столу не выходил, просил еду приносить ему в кабинет, «срочная работа».
«Срочная работа, — усмехнулся про себя Григорий. — Не желает со мной сидеть за одним столом. А! Пускай. Всё равно...»
Возвращался в свою комнату, опять ложился на диван. Думалось: «Надо подыскать квартиру. Ерунда какая-то получается — жить в доме её отца, который, выходит по рассказам Дмитрия, и разлучил нас». Однако дальше рассуждение не шло — абсолютно ничего не хотелось предпринимать.
Илья Батхон или люди от него тоже не появлялись...
Поднимался с дивана, распахивал окно, выходившее в старый запущенный сад. Стояли душные августовские дни, в комнату дуновением ветра приносило густой аромат разогретых солнцем высоких трав.
«На речку, что ли, пойти? Искупаться?»
Он возвращался на диван, ложился на спину, смотрел в потолок. Лепные амурчики с натянутыми луками украшали углы потолка. У амурчиков были лукавые, загадочные физиономии.
«В кого вы целитесь, дураки? Нет никакой любви».
Григорий отворачивался к стене.
Появлялся в комнате Дима, понимая состояние друга, старался развлечь его разговорами на самые разные отвлечённые темы. Каминский отвечал кратко: да, нет. Или отмалчивался. Бесед не получалось, Дима, обиженный и раздосадованный, уходил.
Так прошло три недели.
...Курган над Волгой — вот странно! — весь был усыпан красными маками. Григорий и Оля сидели на плоском камне с тёмно-коричневыми прожилками (он разыскал этот камень, поднявшись на курган, и вспоминалось потом, что его поверхность влажна и прохладна). Сейчас, наоборот, камень был тёплым, даже горячим, вокруг него знойный ветер с заволжских степей раскачивал красные маки. Оля положила голову на плечо Григория, ощущалась блаженная тяжесть и на плече, и на груди, Олины волосы щекотали ухо, но он боялся пошевелиться — так счастливо, так радостно было ему! «Но, когда же здесь успели вырасти красные маки? — подумалось Григорию. — И ведь они что-то означают. Зачем они выросли на нашем кургане?..»