Турецкие таможенники очень весело отнеслись к появлению Орда-Лимона, хлопали его по плечу, приговаривая:
— Якши, якши. Да свыданя. Дабра пажалава, урус.
В Шереметьеве тоже смеялись, но довольно настороженно, а последний таможенник, проверяющий документы, зло фыркнул и сказал:
— Цирк под водой! Туши свет лопатой.
Зато очень здорово мы повеселились, когда ехали в такси к Ардалиону Ивановичу. Таксист все время говорил «Ух ты!» и раз десять переспросил:
— У вас в Турции все так ходят?
Я выполнял роль переводчика:
— Брлик бардым ишкичи чикчирим?
— Чикчирим, — отвечал Орда-Лимон, которого мы выдали за турецкого бизнесмена, едущего по приглашению правительства помогать заводить гаремы для высших должностных лиц государства.
— Врете! — не верил таксист.
— Нэт, нэ вирем, — отвечал я с турецким акцентом. — Чисти правда.
— Вот, елки-палки, до чего дошла перестройка! Гаремы им подавай.
Так, приездом в Москву турецкого гаремозаводчика Орда-Лимона Ибн-оглы Теткылдырыма и завершилось наше путешествие по Египту и Турции.
Домой я так и приехал в феске, но тут же подарил ее отцу, который всегда ходил по дому в какой-то старой-престарой истершейся тюбетейке, потому что у него лысина мерзла. Родной запах дома кружил голову. Сколько бы времени я ни бывал в отъезде, всякий раз испытываю необъяснимое счастье от домашнего запаха, когда возвращаюсь. В моей комнате меня ждали развешанные по стенам мои лучшие карикатуры. Правда, некоторые из них мне на сей раз не понравились, и я снял их, а одну даже разорвал на клочки. Подарками моими все остались ужасно довольны. Через час, распаковавшись и приняв ванну, я сидел в кругу семьи, с отцом, мамой и сестрой, за домашним столом и жадно рассказывал о своем путешествии. Разумеется, опуская некоторые эпизоды и подробности. Все так же охотно слушали меня, как я рассказывал. Только под конец рассказа отец нахмурился:
— И откуда у того вашего Ардалиона такие деньги? Не нравится мне это. Как купчишка какой-нибудь дореволюционный.
— Ну пап, человек дело делает, вот и зарабатывает много. Надо привыкать к таким людям. Уж сколько раз мы с тобой на эту тему разговаривали, — сказал я.
— Не бывает такого дела, чтоб единоличник греб деньги лопатой, а массы трудящихся с каждым годом все беднели и беднели. Не стану коммунистов хвалить, навидался я этих коммунистов, но и буржуев ваших новых не воспринимаю. Разве ж настоящий деловой человек станет такие кутежи роскошные устраивать? Нет, не станет. Потому что настоящий знает цену копеечке; а тот, кому она без труда достается, тот и будет кутежничать. Не водился бы ты с ним, сынок, а? Не доведет тебя до добра эта дружба.
— Вот тебе раз! Я благодаря Ардалиону в таком путешествии сказочном побывал, и в Африке, и в Азии, пирамиды увидел, Трою, Стамбул, а ты говоришь — не водись. Чем же плоха такая дружба с таким веселым человеком?
— А тем, что веселится он незаслуженно, вот чем, — сердито ответил отец, и кисточка на его феске заколыхалась. Я улыбнулся — уж очень смешно и мило выглядел мой старик в феске.
— Если бы он был академиком или крупным конструктором, — продолжал отец. — Артистом знаменитым, писателем, художником, космонавтом, изобретателем — тогда я понимаю. А кто он? Купи-продай, жулик, спекулянт, и не что иное. Ну что ты улыбаешься?
— Хороший ты у меня мужик, отец, — сказал я, обнимая его и прижимая свой лоб к его прохладному выпуклому лбу.
— Бросьте вы спорить. Все равно друг друга не переспорите, — сказала мама. — Закусывайте лучше, а то вон уж третью рюмку опорожнили. Запьянеете, что я с вами, спорщиками, делать буду?
Хорошо еще, что отец не стал меня отчитывать и ставить в пример Николку и Игоря. Их он считал людьми, занимающимися полезным делом, а мои картинки называл ерундой, хаханьками, на которых зарабатывать стыдно и недостойно мужчины. В глубине души я был с ним, может быть, и согласен, но на чем еще я мог зарабатывать такие приличные деньги, как не на своем таланте карикатуриста? Ни на чем. Его счастье, что я не ударился в коммерцию по примеру Ардалиона Ивановича. А то бы отец и меня заел и сам себя заел, что у него такой сын получился.
Пять лет назад сестра моя вышла замуж за человека, который оказался спекулянтом. Конечно, развелась она с ним, прожив вместе три года, не из-за отца, а из-за того, что муж стал погуливать с другими, но и отцово ворчание и раздражение по поводу нетрудовых доходов зятя сыграло свою роль.
— А вот я что сейчас покажу, вы ахнете, — вспомнив про страшную бутылку, я нашел повод как отвлечь отца от социально-экономических разговоров. Поставив чудесный предмет на стол, я вкратце рассказал историю его приобретения.
— А для чего это? — спросила сестра.
— Как для чего, желания можно загадывать. Берешь указательный палец, вставляешь его в горлышко бутылки, произносишь заклинание и говоришь, чего тебе хочется. Давай попробуем.
Но сестра почему-то испугалась засовывать палец в горлышко страшной бутылки:
— Не могу, боюсь. Да ну тебя, Федька.
— Отец, тогда ты.
— Вот еще! — возмутился отец. — Может, прикажешь еще нос туда засунуть? А вообще, хитроумно сделано. Даже не догадаешься, как так можно изготовить. Это надо взять пузырек, как-то его укрепить так, чтобы вокруг него отлить ту бутылку, а потом вокруг этой другую… Тьфу ты, пропасть! Чего только не придумают, черти, с жиру. И главное дело — столько затрачено труда, а без всякого толку, на одну потеху и удивленье.
— Как сказать, может, какое-нибудь применение у этой штуковины да есть, — сказала мама.
— Ну так засунь туда палец, — усмехнулся отец.
Но и мама не захотела испытывать волшебных свойств бутылки. Я отнес ее к себе в комнату, посидел еще немного с домашними, дорассказал то, что еще не успел рассказать о поездке, и отправился к себе почитать перед сном, да улечься спать в своей кровати.
Среди ночи случился переполох. Сестра стала кричать во сне, а когда ее еле-еле привели в чувство, сообщила, что ей приснилась моя страшная бутылка.
Жизнь пошла своим обычным чередом. История Бастшери стала забываться, как прочитанная книга или увиденный фильм. На третий или четвертый день после моего возвращения из Константинополя мне позвонили из издательства, и я занялся работой — подготовкой к выходу в свет первого альбома моих карикатур. Это здорово отвлекло меня от каких-либо посторонних и вредных мыслей.
Меня то и дело подмывало позвонить Николке и узнать, как развиваются его отношения с Птичкой, но почему-то я всякий раз откладывал и откладывал звонок на завтра. И он тоже не звонил мне. Однажды позвонил Тетка, спросил, как дела, сказал, что он сейчас погрузился в какое-то большое прибыльное дело, попрощался, и весь разговор наш не занял и половины минуты.
В первых числах ноября Николка, наконец, объявился сам. Он позвонил по телефону и попросил взаймы пару сотен.
— Как назло, я сейчас сам временно на мели, — сказал я. — Вот через четыре дня получу аванс в издательстве, тогда я полностью в твоем распоряжении.
— Мне сейчас надо, срочно, — вздохнул Николка.
— Позвони Ардалиону, он в тебе души не чает.
— Ты же сам знаешь, что когда он занят делами, то нет более прижимистого жмота.
— А ты уже звонил ему?
— Звонил.
— Понятно. Ладно, не горюй, что-нибудь придумаем. Птичка-то приехала?
— Да.
— Все в порядке?
— В порядке, в порядке, только деньги нужны дозарезу.
После этого разговора я позвонил Ардалиону Ивановичу и сказал, что мне ровно на четыре дня нужны три сотни.
— Для Николки? — спросил он сразу.
— Какое тебе дело. Вопрос жизни и смерти.
— Не могу. У меня все бабки в дело закручены.
— Ну и жадюга же ты, Лимон! Никогда не поверю, что у тебя нет наличности.
— Забываешься, Федя. Я все-таки на двадцать лет тебя старше. Ну ладно, двести рублей дам, но тебе лично, а не Николке. Потому что если он не сможет отдать, я не смогу с него требовать. А ты в денежном отношении надежнее. Приезжай.