Вахтер оглядел Мартушку с ног до головы и подумал о чем-то своем. Потом взгляд его устремился на стройку новой гигантской проходной, где отдыхали деревянные козлы для строительных лесов. Когда его глаза опять встретились с глазами Мартушки, он обнаружил в них удивление.
— Он хочет настоящих, с рогами.
— Только что здесь прошла одна такая, — вспомнил вахтер, — да с таким веселым мужиком, все время шутки-прибаутки. Мол, червячка заморить надо, ха-ха-ха! Они только что ушли, она, можно сказать, его тащила, так что у него не было времени даже для стоящего анекдота…
— Вы просто клад, дяденька!
Она поцеловала его так называемым ни к чему не обязывающим деловым поцелуем, который, собственно говоря, даже и не поцелуй вовсе, а нечто вроде того, что принято у эскимосов, — прикосновение щеки к щеке. Ах, если бы у нас было время описать более подробно значение и шкалу всех этих ни к чему не обязывающих деловых поцелуев, которые мы наблюдаем ежедневно при самых разных обстоятельствах, это уже был бы социологический зонд, не так ли? Но мы мчимся вместе с Мартушкой к такси, которое соизволило наконец притащиться к проходной студии.
Герой наш Карол Пекар, конечно, не сдался. В противном случае наша повестушка должна была здесь и закончиться и мы лишились бы нескольких печатных листов, боже избави нас от худшего! Пекар просто на некоторое время потерялся, и когда мы снова встречаем его с козой, он несет под мышкой большую книгу, похожую на семейный фотоальбом.
Кино-то не единственный вид массового искусства, от которого мы зависим, думает он. Не вышло на Колибе, пойдем к конкурентам. Решение Пекара приобщиться к миру искусства было неколебимо, а вера — оружие сильных, твердит он про себя.
Наступление началось с того, что Карол всунул голову в будку вахтера и открыл артподготовку.
— Кажется, я немного опаздываю? Они уже начали, да? Но меня, надеюсь, еще не искали. А если бы уже искали, вы бы знали, где меня найти. И не спите, не спите, что, если вместо меня сюда явится контроль или какой другой незваный гость? Фуражка должна быть на голове…
Хотя вахтер не спал, Пекару удалось привести его в замешательство — ибо кто же на этом свете без греха — и беспрепятственно проникнуть внутрь. Вступление в храм искусства было бы похоже на триумфальное, если бы не патерностер[78], где у Пекара с козой не обошлось без некоторых затруднений.
— Меня ничто не остановит, — твердит Пекар, подобный грозовой туче, — даже красный свет на дверях, я же не автомобилист, чтобы дожидаться зеленого.
Э-ге-ге, телестудия-то отличается от кино, как небо от земли! Здесь, в помещениях бывшего «Татра-банка», не заскулишь от одиночества, скорее наоборот. Даже в кабине патерностера. В коридорах народ кишмя кишит, а у кассы — тем более. Длинная очередь змеится до крутой лестницы. Ох, и весело же, атмосфера творческая, а отдел можешь выбрать себе по вкусу, каждый полон жизнеспособных, бодрых людей. А этот шум, этот шум, клокотание жизни в самой что ни на есть чистейшей форме. В самой чистой, поистине телевизионной форме.
Пекар заколебался перед таким выбором, но тут же воспрянул и решительно вошел в первую комнату, отмеченную красным светом.
Он оказался в отделе, обставленном со спартанской скромностью и целесообразностью. Ничто из обстановки не помогло бы определить, какой сорт людей тут обитает.
Грубые столы из прессованного дерева много чего могли бы порассказать, их многократно перечеркнутые инвентарные номера принадлежат истории и свидетельствуют о былых реорганизациях и инвентаризациях. Черные канцелярские папки на металлическом шкафу наводят на мрачные мысли, как ботинки покойника, но это действует только на случайного посетителя. Пепел от сигарет здесь стряхивается в металлические коробки из-под пленок, как и в прочих помещениях. Всюду царит дух временности, словно все здесь на пороге переселения, впрочем, так оно и есть. Только ожидают его сотрудники уже не один год. Иногда кто-нибудь из новеньких пытается как-то украсить свое рабочее место, но это жалкие попытки. Вода в вазочке на стене и вьющееся растение «дикий Янко» уже давно высохли, а на окне под слоем пыли с трудом шепелявит «тещин язык». Открытки на стене выцвели от солнца, свернулись и по одной незаметно покидают свои места. Фотографии под стеклами на столах завалены куда более важными графиками передач и прочими графиками.
От плакатика с надписью какого-то остряка-самоучки «не садись, место рискованное» пооторвали уголки те, кому во время телефонного разговора понадобилось записать нужный помер. Под батареей виднеются кипятильник и электроплитка — предметы постоянной войны с электриками, которые утверждают, что от этих электроприборов перегорают пробки, но так говорят в любой канцелярии, будто людям нельзя сварить себе кофе.
Странно, никто не ставит Пекару в вину его своевольного прихода, хотя кто-то неприязненно ворчит:
— Его здесь нет!
А кто-то другой, тоже неприязненно, добавляет:
— Никого здесь нет!
Такое впечатление, что обитатели этой комнаты готовятся к тотальному отступлению, что здесь царит атмосфера пораженчества, может быть, даже покорности, за которым последует беспорядочное бегство.
Вот невысокий кряжистый и сердитый человек равнодушно, словно брезгуя, сидит на стуле и стучит кончиком карандаша по столу, явно портя свое орудие производства, свое оружие.
Из-за следующего стола слышится вздох: это расторопный холерик с тонкой петушиной шеей притянул к себе корзину для бумаг и вытрясает содержимое ящиков — уничтожает компрометирующие и прочие материалы. Пекар не удивился бы, если бы он вдруг начал заглатывать бюллетень «Только для служебного пользования» или сжевал гектографированный протокол. Но среди компрометирующих и прочих материалов вдруг неведомо откуда начали появляться недоеденная булка с маслом, сетка для волос и заляпанные грязью кеды.
Из ванной комнаты, которая служит архивом, выходит очень сердитая секретарша, перебрасывая из руки в руку бумаги, будто тасует карты, — типичное небесное созданье в плохом настроении.
Звонит телефон, но никто не проявляет стремления поднять трубку. Наконец после долгих раздумий ее брезгливо поднимает карандашом тот, заносчивый.
— Сапоги? Конечно, хотели, но триста пар. Как видно, не знаете цифры… Не суть важно, образование можно всегда пополнить… — и, вешая трубку, которая до сих пор отважно балансировала на карандаше, усмехается коллеге: — Совсем как в нехорошем анекдоте — тридцать пар.
— Зачем ты говоришь это мне, — торопливо возражает производящий уборку, засунув голову в ящик стола, откуда он только что выудил капюшон дождевика, — Меня это не касается. Мне все равно, пусть хоть поубивают друг друга…
Ругань и оскорбления — самый подходящий момент, когда человек может незаметно включиться в разговор, и Карол Пекар своевременно использует подвернувшийся случай.
— Человеку приходится самому следить за всем, нельзя положиться ни на кого… — вставляет он убедительно.
— Вечно карауль, каждый пустяк, любую ерундовину! — дополняет его владелец карандаша.
Холерик тоже не отстает.
— Напрасно стараешься сделать доброе дело, эта шайка все равно его саботирует! Принимают одну бездарь, можно подумать, будто они их специально ищут!
— Всюду одно и то же! — убеждает их Пекар.
— Хуже, чем у нас, быть не может, — возражает секретарша. — Такого я даже представить себе не могу. Держу пари на что угодно!
Наблюдая, как она тасует бумаги, Пекар решил, что она профессиональный азартный игрок. Предложенное пари только усилило это подозрение.
С ней пари он не держал бы ни за что на свете.
— Все время чего-то не хватает, что-то срывается. Один раз подведет техника, машина, другой раз люди… — стучит карандашом по столу заносчивый. — Иногда сам удивляешься, что еще не свихнулся!
— Не волнуйся, когда-нибудь все встретимся в сумасшедшем доме, — успокаивает его предусмотрительный холерик и вынимает из ящика что-то вроде пудреницы, а на самом деле это детская игра в футбол, принцип которой состоит в том, что надо загнать маленький шарик в отверстие за спиной вратаря. Если учесть его холерический характер, можно считать, что игра попала не в те руки, — трудно поверить, что ее владелец забил хотя бы один гол.
78
Непрерывно работающий лифт.