— Но я видела только американских негров и английских парашютистов, — упрямо вскинулась Валькирия. — Герберту пришлось скрываться от их произвола в Швейцарии. Только там он смог получить работу. В клинике доктора Ленца.
— Существует элементарный закон справедливости, мадам.
— Вы хотите сказать: закон победителей, насилующих побежденных? Закон, обездоливший целую нацию, когда семьи теряли кормильцев, матери — детей, братья — сестер, а жены — мужей? Вы повторили Версаль, но в худшем его виде. Версальский диктат привел к власти Гитлера, породил ненависть. Однако вам это не стало предостережением…
Фрау Валькирия сейчас была воплощением гордого презрения, воплощением боли невинной жертвы. Трудно было бы представить образец более полной ослепленности и необъективности. Там, на Западе, много таких, уверенных, что их уничтожали, насиловали, терзали, для которых минувшая война представляется сплошным варварством большевиков и англосаксов, разрушивших тихую, мирную жизнь добропорядочной немецкой нации.
Вести дальше дискуссию с этой «патриоткой» было пустым делом. Биться лбом об стену — зачем? Может, она действительно не знает правды? Не видела печей Дахау и Освенцима, рвов, заваленных трупами, сожженных кварталов Минска, умирающих от голода детей Ленинграда. Может, она не знает, что в Киеве, после его освобождения советскими войсками, осталось всего сорок тысяч жителей? Что город был превращен в руины? Что был проклятый Бабий Яр с его трупным смрадом… Наверное, не знает. Обман был огромный. Вселенский обман. Впрочем, что же здесь удивительного? Поверила шпрингеровской демагогии. И продолжает верить. Но эта вера порождает новую ненависть. А теперь эта ненависть в самом откровенном своем виде сидит перед Богушем.
Он решительно оперся ладонями о подлокотники кресла, собираясь подняться, но Валькирия неожиданно сменила тон.
— Вы меня извините, господин доктор, — сказала она мягко. — Я поняла, что лучше не вспоминать о прошлом. Ведь оно нас никогда не помирит.
— Не знаю, не знаю… Во всяком случае, оно многих кое-чему научило, — буркнул Богуш.
— Пусть учатся молодые. Нам хватит своих знаний…
Нет, ей положительно требовалось оставить последнее слово за собой… Богуш недовольно поморщился, и эта его гримаса не осталась незамеченной ею.
— Вы сказали, что после войны Герберт работал в клинике Ленца? — спросил Богуш после паузы.
— Да, у него была частная практика, — с готовностью ответила она.
— Ленц, помнится, занимался проблемами пересадок? И на тогдашнем уровне достиг…
— О, доктор Ленц был блестящим теоретиком! — с восхищением перебила Валькирия. — Он жил одной наукой. Ему ведь было далеко за семьдесят, когда он открыл первые иммуносупрессивные препараты… — Она вздохнула. — Швейцария не знала военных разрушений, там не было никаких политических влияний, и он работал исключительно ради чистой науки.
— Чистой? — иронически усмехнулся Антон Иванович.
— Да, абсолютно чистой! Вот образец истинного мыслителя! — не приняла иронии Валькирия. — Он никогда не признавал никаких политических систем и государственных догматов. Герберт всегда восхищался им, говорил, что если бы врачи, ученые брали пример с Ленца, мир избавился бы от самых тяжелых пороков. Мы с Гербертом считаем, что наука не должна служить низменно-утилитарным целям. — Валькирия грустно развела руками. — Но для этого, наверное, нужно жить в Швейцарии.
Сказано это было настолько откровенно, с таким глубоким убеждением, что можно было подумать, будто фрау Валькирия действительно верит в чистую науку. «Много их что-то нынче в мире, этих мудрецов с их абстрактно-теоретическими системами… Снова мода пошла на этакую аполитичность. Но какова цена всем этим искателям философского камня? — думал Богуш. — И о какой «чистой» науке может идти речь в наше время, о каких политических абстракциях?..»
В конце мая сорок пятого Богуш был послан с группой советских военных врачей в Саарбрюкен, чтобы помочь бывшим пленникам фашизма вернуться на родину. Там, в гитлеровском лагере смерти, узники создали что-то вроде коммуны. У них была своя администрация, отряд охраны, продовольственная служба, они ходили на работу, поддерживали контакты с западными оккупационными властями. И вот однажды они устроили суд над бывшим лагерным врачом. Его поймали и привели на аппельплац. В полосатых хламидах, в черных шапочках, в истоптанных, с деревянными подошвами ботинках, они собрались на плацу, молчаливые, грозные, ничего не прощающие. Немца поставили перед толпой, около столба, который должен был служить виселицей, и начался суд. Скольких он умертвил в ледяной ванне, скольким дал смертельную дозу яда, из скольких выкачал кровь, скольких задушил в бетонном каземате во имя «чистого эксперимента»! Список его преступлений был чудовищным. Наверное, ни один суд в мире тогда еще не имел дела с подобным преступником. И тут вмешался американский военный юрист. Американцы тоже присутствовали, специально приехали на своих джипах, следили за порядком, за соблюдением юридических норм, и, когда наступил решающий момент, американец, полный майор в очках, сказал громко и безапелляционно: «Немецкий врач, по мнению американских властей, работал во имя науки и выполнял приказы своих командиров. Американские власти считают, что лагерный суд не компетентен выносить вердикт по этому делу. Врача заберут для дальнейшего следствия под юрисдикцию американской оккупационной власти».
Где он сейчас, этот выродок с дипломом врача, работавший во имя «чистой» науки? Наверное, нашел себе надежных покровителей, удрал куда-нибудь за океан, скрывается в одной из латиноамериканских стран. Или же открыто перешел на службу «нечистой» науки? Есть ведь и такие. И в большой моде.
— Я знаю, что ваш муж всегда был чересчур доверчивым, — сказал Антон Иванович. — Я вспоминаю нашу с ним работу в госпитале. Он и тогда пытался стоять в стороне от борьбы, но его симпатии, как мне кажется, были на стороне правды.
— Да, он у меня был и остался идеалистом, — хмуро согласилась фрау Валькирия. — И это ему дорого стоило.
— Но, судя по вашим словам, ради философии Ленца стоит идти на некоторые жертвы. И тогда мир избавится от своих страшных пороков… — снова не удержался от иронии Богуш.
— Не уверена, что его жертвы принесут облегчение человечеству. — Валькирия подчеркнула слово «его». — Пока они только вредят Герберту.
— Мадам, мученики никогда не стремились к выгоде, они страдали во имя идеи.
— А если эти идеи не оправдывают себя? — вспыхнула Валькирия.
— Ну-у, неужели для такого бескорыстного человека, как Герберт, никчемные земные блага чего-то стоят? — постарался свести все к шутке Богуш.
— Стоят!.. Если не для него самого, то, во всяком случае, для его клиники.
— Понимаю, — вздохнул Богуш. — У вас особые условия финансирования работ. Все-таки Герберту удалось достичь многого. Я очень рад за него, искренне говорю вам, мадам. Наконец-то мы сможем обменяться с ним опытом.
Валькирия досадливо отмахнулась. Никакого опыта нет. Нечем обмениваться. В последнее время одни неудачи. Было два интересных теста, и те впустую… Она плеснула себе коньяку в рюмку, но пить не стала. Только посмотрела сквозь нее на яркий свет лампы…
Вообще, иммунологический барьер — проблема столетий. Ей это ясно. К тому же возникают и некоторые этические аспекты, как, скажем, недопустимость смешения крови разнорасовых особей, преодоление предрассудков, клановая ограниченность. В мире происходит угрожающий демографический взрыв главным образом за счет увеличения народонаселения в отсталых странах, дикарских племен, поглощающих своей массовостью чистую кровь белой расы. И если не стоять на страже ее неприкасаемости, то человечество — прости господи! — придет к полному упадку…
Богуша раздражала эта ее откровенная проповедь расизма, не имеющая ничего общего ни с наукой, которой занимались и Рейч, и Богуш, ни с темой сегодняшнего разговора. Не затем он пришел сюда, чтобы слушать эту чушь. Но, видимо, у Валькирии была какая-то своя цель. Возможно, всячески помешать его встрече с Гербертом. И поэтому она теперь старательно уводила разговор в сторону.