Монолог плавно переходит в жалобы на жизнь. Я начинаю чувствовать себя чем-то средним между памперсом и тампаксом. Том рассказывает, какая у него тяжелая работа, что он постоянно в разъездах, что у него из-за этого проблемы с женой. Он жалуется, что редко бывает дома, и за чего расстался с первой женой, а теперь у него проблемы со второй. Я молчу.
- Конечно, - говорит он, - какие у вас в России проблемы, только сервис плохой.
Пальцы перестают стучать по клавиатуре, я набираю воздуха, чтобы выдать возмущенный ответ. Поняв, что знаний языка все равно не хватит, чтобы объяснить, какие у нас проблемы, выдыхаю, соглашаюсь и улыбаюсь, да, да бедный сервис.
Внезапно монолог обрывается и наступает затяжная пауза. Я поднимаю голову и смотрю ему в глаза. Боже как я хорошо знаю этот взгляд. Сердце начинает бешено колотиться, в висках стучит только одно — нет, господи нет, я не хочу, я не могу больше, почему я? Вокруг столько женщин мечтающих о любви, почему опять я, за что? Том спрашивает меня, может ли он задать мне личный вопрос. «Куда он меня потащит в кабак или сразу к себе в номер?», - мелькает в мозгу. Я пытаюсь собрать свои мысли и вспомнить политкорректную форму глагола «пошел на фиг». Мозг работает на предельных нагрузках, пытаясь найти выход из создавшейся ситуации. Я знаю, что в Америке запрещены законом личные отношения на работе, и мне нужно пожаловаться начальству. Кому мне жаловаться? Какому начальству? Да меня просто выкинут в двадцать четыре часа из этой страны без выходного пособия.
- Да, спрашивайте, говорю я, — а в голове бешено стучит, что сказать? «Я занята», звучит глупо, не понятно кем занята, или чем занята, и что значит «занята». «Мне надо работать», - нет, тоже не то….
- Это правда, что по улицам Петербурга ходят медведи, — спрашивает Том, явно смущаясь.
- Что? — мои мысли входят в штопор, и я возвращаюсь в реальность.
Том повторяет вопрос, но более медленно, по словам. Он явно смущен, ему неловко, это спрашивать, но человеческое любопытство берет верх над приличиями.
У меня начинается приступ смеха. «Нинка, ну ты же в Америке, в Америке, звучит в висках. Расслабься, все хорошо». Том обескуражен моей реакцией. Он не понимает, чем он так меня насмешил. Я киваю головой и говорю:
-Да, по улицам ходят медведи, пьют водку, и играют на балалайке. Дрынь-дрынь дрынь-дрынь. – Мои руки изображают бренчание балалайки, и меня просто душит от смеха.
Том не видит ничего смешного. Он говорит, что сам лично видел, как русские привозили медведей, которые играли на гармошке, катались на велосипеде и даже играли в хоккей. Я приглашаю его в Питер, посмотреть на медведей на улицах, и возвращаюсь к своей работе.
Какое-то время мы молчим. Возвращается довольный Ник, крутя в руках золотой картой, объявляет, что руководство приглашает всех вечером в ресторан. В голове вертится мысль, что неплохо бы заскочить домой, переодеться и взять с собой куртку, которую я как назло забыла. Я слишком легко одета и боюсь вечером замерзнуть. Ник уже рассказывает, что ужин будет с алкоголем и всем заказано на вечер такси.
Уже знакомый с этой новостью, в мою комнату заглядывает Пит. Он явно не доволен, он ненавидит корпоративные гулянки в дешевых ресторанах и сожалеет о том, что не сможет провести вечер с семьей. Ник предупредил, что явка обязательна, он любит поесть и выпить, а если с мероприятия сбегут, будет сложно отчитаться перед руководством за расходы. У меня другая проблема: меня смущает мой внешний вид. На мне джинсы, кроссовки и блузка с короткими рукавами. Питу мои одежные терзания кажутся несерьезными. Сам он одет в линялую, застиранную футболку непонятного цвета и формы, и такие же застиранные обвисшие и на коленях джинсы. Он показывает на Андрэ, который тоже не выглядит шикарно, в кремовой, с непонятным рисунком, раздувающейся шаром на его тощей сутулой фигуре, рубашке и мешковатых, стянутых дешевым ремнем, джинсах.
Том везет Ника и остальных менеджеров компании на своей машине. Он хочет, чтобы я поехала с ними, но Ник категорически против. Я, Андрэ, Пит и остальные загружаемся в микроавтобус. Ресторан рыбный. Я смотрю в меню, и к ужасу осознаю, что не знаю ни одного блюда. Я ищу хоть какие-то знакомые слова. Рядом сидят Питер и Андрэ, Питер ничего не хочет есть кроме десерта, Андрэ заказывает рыбу, название которой я не знаю. Я пытаюсь выпытать у него, что это такое, но все равно ничего не могу понять из его объяснения. Наконец нахожу знакомое слово, «кальмары» и с радостью заказываю их.
Вокруг с услужливой дежурной улыбкой вьется, девочка официантка, поднося новые и новые блюда. Том сидит напротив меня, и постоянно смотрит в мою сторону. Под его пристальным взглядом мне совершенно неловко, кажется, что я делаю все не так: ем не той вилкой или не так сижу или еще что-то. Том постоянно спрашивает, не нужно ли мне заказать еще что то. Я отказываюсь. Это его удивляет, и он говорит, что я вполне могу позволить себе есть больше. Смысл фразы мне не понятен. Переспрашивать я не решаюсь, просто смотрю на него удивленно. Он произносит длинную и замысловатую речь, общий смысл которой сводится к комплименту моей фигуре в частности, и внешности вообще. Я не хочу развивать эту тему и делаю вид, что ничего не поняла. Ник много пьет, но практически не пьянеет. Наконец он набрался до нужной кондиции и, обнимая официантку, приглашает ее танцевать. Девушка довольно неискренне визжит, когда Ник тискает и щиплет ее за бока. Питер потихоньку уходит, не прощаясь, лишь слегка кивнув мне головой. Его место тут же занимает Том и спрашивает меня, не хочу ли я танцевать.
- Я хочу домой, — отвечаю я.
- Я могу тебя отвезти? — спрашивает он
Я долго соображаю, как нужно ответить на этот вопрос грамматически правильно, но путаюсь в модальных глаголах, поэтому отвечаю вопросом на вопрос:
- Ты не мог бы отвезти меня домой?
- Конечно, - он улыбается, мы тоже встаем и молча уходим.
На улице прохладно. Меня бросает в дрожь. После зимних восхождений в горах у меня появилась непереносимость к холоду. Как только становится прохладно, меня начинает колотить сильный озноб, внешне больше напоминающий, судороги. Я это знаю, поэтому всюду таскаю с собой куртку. С ужасом смотря на то, как меня трясет от холода, Том спрашивает, может ли он предложить мне жакет. Мне неловко, да и страшно брать его пиджак, к тому же я не знаю, как ответить правильно на его вопрос, кроме как отрицательно. «Боже, что же это за язык, на котором нормальный человек, безошибочно может сказать только «нет»», - думаю я и мы почти бежим к машине. Он включает кондиционер на полную мощность, и я, наконец, согреваюсь и перестаю дрожать. Я говорю адрес, он задает его в навигаторе, и мы едем в сторону дома.
Я снова думаю о Нем. Я полностью погружена в воспоминания, пытаясь понять, почему все так получилось, что я делала неправильно, когда машина останавливается. Я благодарю Тома и собираюсь морально, чтобы снова окунуться в ночной холод. Том истолковывает мое замешательство по-своему:
- Ты хочешь, что бы я пошел с тобой? — спрашивает он, глядя мне в глаза.
- Нет, — отвечаю и пулей вылетаю из машины.
На столе прыгает телефон. «Кто мне звонит в такую рань? Что случилось?». Я сажусь на кровати и начинаю ловить прыгающий мобильник. «А, это же будильник!». Я протираю глаза, встаю и медленно ползу в ванну. Какое-то время смотрю на свою заспанную физиономию в зеркало, потом включаю воду и долго мою лицо, пытаясь проснуться. Внезапно вспоминаю разбудивший меня мобильник и пытаюсь понять: «А почему я не подошла к телефону?». Выхожу из ванной, посмотреть, кто звонил и вспоминаю, «будильник, это был будильник».
Пит уже на работе, он интересуется, что было после его ухода. Я не знаю, мне нечего рассказать, потому что я тоже почти сразу ушла. Мы идем на кухню и пьем кофе, это уже третья моя чашка за утро, но мозг не желает просыпаться и переходить в нормальный режим работы.
Спустя час или полтора появляется Том, он улыбается, заглядывая в комнату, и со словами: «я нид кофеин инджекшин» отправляется на кухню. Через несколько минут, он подсаживается рядом и задает мне пару дежурных вопросов по работе. После чего наш диалог превращается в монолог. Сегодня он без галстука, в рубашке с коротким рукавом, но от этого выглядит не менее шикарно. Рубашка наверное стоит целое состояние. Я не знаю название материала из которого она сделана , толи это какой то шелк, толи хлопок. Меня поражает ее фактура – какое-то странное хитросплетение нитей, невидимое глазу, создающее едва заметный однотонный рисунок. Она сшита, идеально по фигуре, без складок, натяжек и пузырей. Я понимаю, что вещи имеют очень большое значение, и моя убежденность, что встречают по одежке, а провожают по уму, это глупость. Ведь могут просто и не встретить. Тем временем Том рассказывает о себе. Уже к ланчу, я знаю историю всей его жизни, каким он занимался спортом и когда, всех его жен, включая бывших, девушек с которыми он встречался, начиная со школы, отношения с родителями и дочерью от первого брака. Я знаю всю его карьерную лестницу, даже внутренние перестановки в нашей компании и проекты. Он делает попытки расспросить меня, но мне некогда, я отвечаю односложно, под его повествование продолжаю работать, у меня сроки, дедлайн и перспектива потери бонусов, в случае если я не уложусь.