– Я схожу, посмотрю, Николай Александрович? – предлагает ординатор.
– Нет, я сам, все равно нужно сделать обход, – говорит он, медленно я тяжело поднимается и не спеша широкими шагами, идет по коридору, а я семеню следом.
– Нинка, я тебе, что сказала делать! – слышу я за спиной крик старшей сестры. Мы уже входим в реанимацию, и я показываю на пациента.
– Отойди! – его рука пытается отодвинуть меня от больного, но я отлетаю к выходу, падаю на попу и отъезжаю еще несколько метров по кафельному полу пока не стукаюсь головой о стенку.
Пока я прихожу в себя и пытаюсь встать, Николай Александрович говорит по селектору. Прибегают санитары, кладут больного на каталку и везут в операционную. «В розовую» успеваю заметить, значит серьезное и надолго. Ждать не имеет смысла, и я ухожу домой. В следующий мой приход никто этот случай не вспоминает, и мое присутствие сводится к уборке, помощи сестрам и чтению книг. Мне здесь совершенно неинтересно. Врачи со мной не общаются, с медсестрами общаться мне не хочется самой. Пациенты, не вызывают никакого сочувствия, только отвращение. Я периодически ловлю себя на мысли, что не понимаю людей, которые гробят свое время, свою жизнь свой талант, во имя их спасения. Желание стать врачом куда-то пропадает, я понимаю, что так же, как они, самоотверженно, из года в год, из раза в раз, штопать эти пустые, испитые головы просто не смогу. «Нет, медицина – это не мое», – решаю окончательно я для себя, и иду к Николаю Александровичу, сообщить, что больше не буду ходить на занятия.
– Ну что, отличница, – говорит он, увидев меня, – из тебя получится хороший врач, приходи, я дам тебе рекомендацию, только не в хирурги, хорошо? – говорит он улыбаясь.
Мне неловко и стыдно, я опускаю глаза и краснею.
– Да нет, говорю я, я не пойду в медицину, не мое это.
– Почему это? – он удивленно несколько секунд смотрит на меня, но потом добавляет, – это правильно, не легкий это хлеб.
***
– Ты медицину сдала? – я вздрагиваю и возвращаюсь из воспоминаний в действительность.
– Нет еще, сейчас пойду.
Я закрываю книгу, по которой мне предстоит сдавать экзамен, и иду в кабинет нашего врача.
– Третий разряд, экзамен сдавать? – врач смотри на меня с нескрываемым раздражением и презрением.
– Фамилия как?
Я называю фамилию, он отыскивает мою книжку альпиниста.
– Нина, значит, ну расскажите нам, Нина, – он на минуту задумывается, – что вы будете делать с открытым переломом голени.
Я даже на секунду не задумываюсь, отвечаю спокойно и уверенно:
– Сначала нужно наложить жгут, потом сделать противошоковое мероприятие. Вколоть промедол, эфедрин, кофеин. Затем местное обезболивание – новокаин. Затем наложить шину. Время наложения жгута необходимо запомнить, через каждые два часа жгут необходимо ослаблять. Он пытается меня запутать, уточняя, как я буду накладывать жгут, и даже предлагает мне это продемонстрировать. Отвечаю, накладываю, не введусь на провокации, уверенно называю дозировки лекарств.
– Идите, четыре, – говорит врач, ставя оценку мне в книжку.
– За что? – я не то, что в ужасе, я просто вне себя от негодования, – за что – четыре?
– За то, что в жизни, вы никогда это не сделаете, – отвечает мне врач, отдавая мне книжку и указывая на дверь.
– А если сделаю, – говорю я с вызовом.
– Вы врач? – спрашивает он меня с не меньшим вызовом.
– Нет.
– Вот, ты себе ответила, а если сделаешь, – он переходит на ты и смотрит на меня с высокомерной улыбкой, – иди отсюда.
Я возвращаюсь на то место, где только что предавалась воспоминаниям, и мои глаза наполняются слезами.
А так все хорошо начиналось, думаю я. Я закончила третий курс Универа, который был самым интересным за все годы обучения, сдала сессию только с одной четверкой по политэкономии, и честно заработала повышенную стипендию. А в довершение всего еще и удачно выступила на соревнованиях по скалолазанию и получила путевку в альплагерь «Шхельда». Да и в лагере все так хорошо начиналось, у нас прекрасный инструктор, Миша, которому всего 25 лет и он сам питерский, потому в моем отделении еще двое ребят Ира и Коля, студенты из Питера, а Володя, тоже студент, но из Минска.
За размазыванием соплей по лицу меня застают наши питерские инструктора. Шурик, с которым мы едва знакомы, подходит и смотрит на меня удивленно:
– Что случилось?
Не прекращая плакать, я и говорю про четверку.
– Ну, ты даешь! Нашла тоже, о чем горевать. Это что, твоя самая большая проблема в жизни?
– Нет, конечно, просто мне обидно.
– Иди лучше, не светись с заплаканными глазами перед начальством, плакс в горах не любят, будешь часто плакать, спишут. А доктор, он просто ЧМО – и Шурик рассказывает истории про лагерного врача, от которых становится еще противнее. Выбора нет, я готовлю ребят к экзамену, они тоже получают свои четверки, и начинается наша счастливая пора.
Как же хорошо в горах с приятной компанией, когда нет грубости, окриков, когда вечером гитара и песни у костра, когда хорошая погода и красивые виды. Чтобы счастье было полным и вечным, нас увозят в соседнее ущелье, где под чутким Мишиным руководством, приправляемым словами «банзайте» и «голубчики» мы покоряем первые наши тройки – прекрасные и величественные пики МНР.
Двадцать дней смены – это так мало, когда вокруг тебя чудесные люди. Пролетает неделя, другая и уже смена подходит к концу, мы возвращается в лагерь. Несколько дней мы ходим неприкаянные и ждем, выпустят нас еще или не выпустят. О чудо! Нас выпускаю на тройку Чегет-Кара-Баши. Эта неприметная вершина, затерявшаяся среди прекрасных гор центрального Кавказа, не могла даже себе представить, какую роль сыграет в моей жизни, поделив ее красной чертой, на до и после.
Вечер до восхождения, был совершенно обычным, время пролетало незаметно за распитием чаев, сборами и песнями под гитару. Мы шумели, веселились и ни о чем не горевали. Немного испортил нам настроение Миша, сказав, что мы берем на пятерых семь веревок. Рюкзаки получились тяжелые, даже у нас с Ириной, хотя нам досталось только по одной веревке.
Вышли мы рано, и шли быстро, восхождение не показалось сложным, на вершину поднялись около 10 утра. Только погода нас не очень порадовала. Небо затянуло облаками, и полюбоваться красотами гор мы не смогли. Зато спели пару песен, перекусили и вдоволь нашутились и насмеялись. Нужно было спускаться. Миша закрепил дюльферную веревку, и, сказав нам с Володей спускаться последними, как самая техничная связка, быстро усвистал вниз. За ним спустилась Ирина, затем Коля, затем настала моя очередь. Я не стала никого задерживать, спустилась на веревку вниз, пристегнула самостраховку, отстегнула страховочную веревку, скрепила ее с дюльферной, и крикнула Володе:
– Дюльфер свободен.
Минута, две, три, тогда я не думала о времени, все было хорошо и шло по плану, не было никаких причин, чтобы что-то этот план могло нарушить.
Сверху раздался грохот падающих камней. Я вжалась, нет, я просто вросла в стену, потому что мимо меня с грохотом полетели камни.
– Камни, – крикнула я настолько громко, насколько хватило силы моих легких.
И наступила тишина.
– Володя, ты жив?
Тишина.
– Вова, – я кричу, разрывая свои легкие
– ова-ова –ова – отвечают мне горы и тишина. Пока я пребываю в растерянности и соображаю, что мне делать раздается Вовкин голос:
– Мне ногу оторвало.
Я отстегиваю самостраховку и лезу вверх. Нет, я не лезу, я бегу вверх по скалам. И даже не бегу, я лечу. Мои ноги догоняют руки, а глаза не успевают разглядеть быстро меняющийся рельеф. Вовка лежит в углублении скалы. Нет, нога на месте, просто все, что ниже колена, это штанина, заполненная месивом из осколков костей, связок, мяса и крови.
– Инвалид на всю жизнь.
Вовка смотрит на меня, в глазах и боль, и мольба, и вопрос одновременно.
Шок. Может полсекунды, может четверть. Я набираю воздух и кричу: