— Ну уж, «мятеж»…
— Он про тебя писать хочет, — вмешался Али-Овсад. — Он хочет писать так: «Кравцов стоял возле черный столб…»
Оловянников со смехом протянул мастеру руку, и тот благосклонно коснулся кончиком пальцев его ладони.
— Вы лучше напишите, как мы целый месяц крутимся вокруг столба, — резко сказал Кравцов. — Наблюдаем, измеряем… Осторожничаем… — Он допил пиво и вытер губы бумажной салфеткой. — Действительно, трахнуть его, дьявола, атомной бомбой…
Воронин оглянулся, мельком взглянул на Кравцова. Услышал, должно быть.
— Не надо нервничать, Саша, — сказал Оловянников. — Пойдемте-ка, товарищи, проведаем Макферсона.
Тут мимо них прошел Воронин, направляясь к двери. Он улыбнулся Кравцову, бросил на ходу:
— Значит, атомной бомбой?
Кравцов не ответил. Воронин вдруг остановился в дверях, поманил его пальцем.
— Саша, ты сегодня вечером свободен?
— У меня сплошное свободное время, — хмуро ответил Кравцов.
— Да, да, понимаю… Ты зайди ко мне сегодня. Попозже. В двенадцать или лучше в половине первого. Ладно?
— Ладно. — Кравцов сразу повеселел.
Несколько дней назад врач разрешил Уиллу двигать руками и поворачиваться с боку на бок. Нет-нет да искажала гримаса боли его лицо, и нижняя челюсть как-то особенно выпирала, и Норма Хэмптон в ужасе бежала за врачом.
Но все-таки опасность, по-видимому, миновала.
Уилл лепил из пластилина фигурки, а когда лепить надоедало, просил Норму почитать газету или излюбленные «Записки Перигрина Пикля». Он слушал, ровно дыша и закрыв глаза, и Норма, взглядывая на него, не всегда могла понять, слушает ли он, или думает о чем-то своем, или просто спит.
— Как только ты поправишься, — сказала она однажды, — я увезу тебя в Англию.
Уилл промолчал.
— Как бы ты отнесся к мысли поселиться в Чешире, среди вересковых полей? — спросила она в другой раз.
Надо было отвечать, и он ответил:
— Я предпочитаю Кемберленд.
— Очень хорошо, — сразу согласилась она. И вдруг просияла: — Кемберленд. Ну конечно, мы провели там медовый месяц. Боже, почти двадцать пять лет назад… Я очень рада, милый, что ты вспомнил.
— Напрасно ты думаешь, что я вспоминаю медовый месяц. Просто там скалы и море, — сказал он спокойно. — Почитайка мне лучше эту дурацкую историю о черепахах.
И Норма принялась читать роман «Властелины недр», печатавшийся в «Дейли телеграф», — нескончаемый сайенс-фикшн о полчищах огненных черепах, которые вылезли из земных недр
и двинулись по планете, сжигая и губя все живое, пока их предводитель не влюбился в прекрасную Мод — жену торговца керосином.
Страсть огнедышащего предводителя как раз достигла высшего накала, когда в дверь постучали. Вошли Али-Овсад, Кравцов и Оловянников.
— Кажется, вы правы, Уилл, — сказал Кравцов, подсаживаясь к койке шотландца. — Надо перерезать столб атомной бомбой.
— Да, — ответил Уилл. — Атомная бомба направленного действия. Так я думал раньше.
— А теперь?
— Теперь я думаю так: мы перережем столб атомным взрывом, и магнитное поле придет в норму. Но столб все равно будет лезть и снова достигнет ионосферы. Снова короткое замыкание.
— Наверно, он сам остановится, — сказал Али-Овсад. — Пластовое давление выжмет всю породу, и столб остановится.
— На это, Али-Овсад, не стоит рассчитывать, — заметил Кравцов.
— Позавчера, — сказал Оловянников, — журналисты поймали Штамма в салоне, зажали в углу и потребовали новостей. Конечно, ничего выведать не удалось — просто железобетонный человек, — но зато он стал нам излагать свою любимую теорию. Будто Земля во времена палеозоя была чуть ли не втрое меньше в поперечнике, чем теперь. Это что, серьезно, или дядя Штамм шутит?
Кравцов усмехнулся.
— Не говорите глупостей, Лев. Штамм скорее… ну, не знаю, укусит вас, чем станет шутить. Есть такая гипотеза — одна из многих. Дескать, внутреннее ядро Земли — остаток очень плотного звездного вещества, из которого некогда образовалась Земля. Ядро будто бы все время разуплотняется, его частицы постепенно переходят в вышележащие слои и… ну, в общем расширяют их. Все это, конечно, страшно медленно. — Кравцов взял со стола и повертел в руках пластилиновый самолетик. — Я смотрю, в вашем творчестве, Уилл, появилась новая тематика.
— Дайте-ка сюда. — Макферсон отобрал у него фигурку и смял ее в комок.
— Все-таки хорошо, Уилл, что вы стали буровым инженером, а не скульптором.
— Вы всегда знаете, что хорошо, а что плохо. Всезнающий молодой человек.
— Вот не думал, что вы обидитесь, — удивился Кравцов.
— Чепуха, — сказал шотландец. — Я не обижаюсь, парень. Мне только не нравится, когда вы лезете в драку с американцами.
— Вовсе я не лез, Уилл. Не такой уж я драчливый.
Помолчали немного. Мигало пламя в керосиновой лампе, по каюте ходили тени.
— Я много спать теперь хочу, — сказал вдруг Али-Овсад. — Раньше мало спал. Теперь много хочу. Наверно, потому, что магнитное поле неправильное.
— Теперь все можно валить на магнитное поле, — засмеялся Кравцов. — Или на гравитационное.
— Гравитация, — продолжал Али-Овсад. — Все говорят — гравитация. Я это слово раньше не знал, теперь — сплю и вижу: гравитация. Что такое?
— Я же объяснял, Али-Овсад…
— Ай, балам, плохо объяснял. Ты мне прямо скажи: тяжесть или сила? Я землю много бурил, я знаю: земля большую силу внутри имеет.
— Недаром в русских сказках ее почтительно называют «мать сыра земля», — заметил Оловянников. — Помните, Саша, былину о Микуле Селяниновиче?
— Былина? Очень вас прошу: расскажите, пожалуйста, — попросил Уилл.
«До чего любит сказки, — подумал Кравцов. — Хлебом его не корми…»
— Ну что ж, — со вкусом начал Оловянников. — Жил-был пахарь, звали его Микула Селянинович. Пахал он однажды возле дороги, а сумочку свою с харчами положил на землю. Едет мимо на могучем коне Вольга-богатырь. Едет и скучает: дескать, некуда мне свою силу богатырскую приложить, все-де для меня легко и слабо. Услыхал Микула Селянинович, как богатырь похваляется, и говорит ему: «Попробуй, подыми мою сумочку». Ну, экая важность — сумочка. Нагибается Воль-га, не слезая с коня, берется одной рукой за сумочку — не получается. Пришлось спешиться и взяться двумя руками. Все равно не может поднять. Осерчал Вольга-богатырь да как рванет сумочку — и не поднял ее, а сам по колени в землю ушел. А Микула Селянинович толкует ему: мол, тяга в сумочке — от сырой земли.
— Хорошая сказка, — одобрил шотландец.
— Сказочка с острым социальным смыслом, — пояснил Кравцов. — Микула олицетворяет мирный труд, а Вольга-богатырь…
— Бросьте шутить, — по-русски сказал Уилл. — Всюду вам мерещится социальный смысл. Просто ваши умные предки почувствовали непреоборимость земного тяготения. Вон где берут начало фантастические предположения нашего времени… Микула… как вы говорите?
— Микула Селянинович, — сказал Оловянников.
— Да. Его сумочка — и уэллсовский кейворит. А, джентльмены?
— Теперь я скажу, — заявил Али-Овсад, тронув пальцем черное пятнышко усов в углублении над губой. — Совсем давно был такой
Рустам-бахадур[26]. Он когда ходил, его ноги глубоко в землю проваливались. Чересчур сильный был. Такой сильный, что хочет тихо наступить, а нога полметра в землю идет. Тогда пошел Рустам к одному шайтану, говорит: «Возьми половину моей силы, спрячь, а когда я старый буду, приду возьму…»
Кравцов встал, заходил по каюте, тени на стенах заколыхались, запрыгали.
— Как бы сделать, — проговорил он, остановившись перед койкой Уилла, — как бы сделать, чтобы сила столба заставила его самого в землю войти? Только его собственная сила справится с ним.
— Хочешь перевернуть черный столб? — засмеялся Али-Овсад. — Ай, молодец!
26
Богатырь (азерб.)