В девять вечера очередная смена поднялась по зигзагам металлического трапа на среднюю палубу плота. Здесь были монтажники из бригад Али-Овсада и Паркинсона.
Кравцов подозвал начальника смены, отработавшей свои пять часов.
— Ну и распотрошили вы отсек, Чезаре, — сказал он, оглядывая срезанные балки и узенькие мостки, под которыми зияла черная пустота.
— Тут уровень был выше, пришлось порезать весь настил, — ответил инженер-итальянец, вытирая полотенцем смуглое лицо.
Он протянул Кравцову эскиз.
— Знаю, — сказал Кравцов. — Но тут под нами атомная станция.
— Которая не работает.
— Но которая будет работать. А вы обрушили настил на ее перекрытие. — Кравцов посветил фонариком вниз.
— Что вы от меня хотите, Алесандро?
— Придется поднимать настил. Над реактором не должно быть ничего, кроме перекрытия.
Итальянец, как и Кравцов, был эсперантистом, и они легко объяснялись. Монтажники из обеих смен прислушивались, стараясь понять. Ацетиленовые лампы лили голубоватый свет на их комбинезоны.
— Мы прошли сегодня на семь метров больше нормы, — сказал итальянец. — Главное — скорее закончить коридор, а если под ним будет немножко мусору…
— Только не здесь, — прервал его Кравцов. — Ладно, Чезаре, уводите смену, — добавил он, переходя на английский. — Придется поставить тали и малость порасчистить ваш мусор.
— Это что же? — раздался вдруг хриплый голос. — Итальяшки напакостили, а нам за ними подбирать?
— Кто это сказал? — Кравцов резко обернулся.
Несколько секунд в отсеке было тихо, только привычно погромыхивала наверху гроза. Оловянников — он тоже был здесь — перевел Али-Овсаду прозвучавшую фразу.
— Ай-ай-ай, — Али-Овсад покачал головой, поцокал языком.
— Кто сказал? — повторил Кравцов. — Джим, это кто-то из ваших.
Джим Паркинсон, держась длинной рукой за двутавровую балку перекрытия, понуро молчал.
Тут из толпы выдвинулся коренастый техасец с головой, повязанной пестрой косынкой.
— Ну, я сказал, — буркнул он, глядя исподлобья на Кравцова. — А в чем дело? Я за других работать не собираюсь.
— Так я и думал. Сейчас же принесите извинения итальянской смене, Флетчер.
— Еще чего! — Флетчер вскинул голову. — Пусть они извиняются.
— В таком случае я вас отстраняю от работы. Спускайтесь вниз и с первым катером отправляйтесь на «Фукуоку». Утром получите расчет.
— Ну и плевал я на вашу работу! — заорал Флетчер. — Пропади оно все пропадом, а я и сам не желаю больше вкалывать в этой чертовой жарище!
Он сплюнул и, прыгая с мостков на мостки, пошел к проходу, ведущему на площадку трапа.
Монтажники заговорили все сразу, отсек наполнился гулом голосов.
— Тихо! — крикнул Кравцов. — Ребята, мы тут работаем сообща, потому что только сообща можно сделать такое огромное дело. Говорю вам прямо: пока я руковожу работами, никто здесь безнаказанно не оскорбит человека другой национальности. Всем понятно, что я сказал? Ну и все.
Чезаре подошел к Кравцову и, широко улыбаясь, похлопал его по плечу. Итальянцы, усталые и мокрые от пота, гуськом потянулись к выходу, они переговаривались на ходу, оживленно жестикулировали.
Кравцов велел ставить тали.
— Кто полезет вниз стропить листы настила? — спросил он.
— Давайте я полезу, — сразу отозвался Чулков.
Из полутьмы соседнего отсека вдруг снова возникла фигура итальянского инженера, за ним шли несколько его монтажников.
— Алесандро, — сказал он, прыгнув на мостки к Кравцову, — мои ребята решили еще немножко поработать. Мы расчистим там, внизу.
В адской духоте и сырости внутренних помещений плота — долгие пять часов. Гудящее пламя резаков, стук паровой лебедки, скрежет стальных листов, шипение сварки… Метр за метром — вперед! Уже немного метров осталось. Скоро замкнется кольцевой коридор, опояшет средний этаж плавучего острова по периметру. Облицовщики, идущие за монтажниками, покрывают стены и потолок коридора белым жаростойким пластиком, и уже электрики устанавливают блоки гигантского кольцевого сердечника…
Вперед, вперед, монтажники!
Под утро Кравцов возвращается на «Фукуока-мару». Сил хватает только на то, чтобы добраться до теплого дождика душа.
Теперь спать, спать! Но видно, слишком велика усталость, а Кравцов, когда переутомится, долго не может уснуть. Он тянется к спичкам, зажигает керосиновую лампу. Почитать газеты?.. Ага, вот что он сделает: допишет письмо!
«…Вчера не успел, заканчиваю сегодня. Ну и жизнь у нас пошла, Маринка! Причесаться — и то некогда. Уж больно надоело без электричества, вот мы и жмем что есть сил. Скоро уже, скоро!
Понимаешь, как только столб будет перерезан, магниты снова станут магнитами, и турбогенераторы атомной станции дадут ток в обмотки возбуждения кольцевого сердечника. Комбинация наложенных полей мгновенно вступит во взаимодействие с полем столба — и он остановится.
Столб обладает чудовищной прочностью, но, по расчетам, его перережет направленный взрыв атомной бомбы. Помнишь, я тебе писал, как столб притянул и унес контейнер с приборами? Так вот…»
Осторожный стук в дверь. Просовывается голова Джима Паркинсона.
— Извините, сэр, но я увидел, что у вас горит свет…
— Заходите, Джим. Почему не спите?
— Да не спится после душа. И потом — Флетчер не дает покоя.
— Флетчер? Что ему надо?
— Он просит не увольнять его, сэр. Все-таки нигде так не платят.
— Послушайте, Джим, я многое могу простить, но это…
— Понимаю. Вы за равенство и так далее. Он готов извиниться перед итальянским инженером.
— Хорошо, — устало говорит Кравцов, наконец-то ему захотелось спать, глаза просто слипаются. — Пусть завтра извинится перед всей итальянской сменой. В присутствии наших ребят.
— Я передам ему, — с некоторым сомнением в голосе отвечает Джим. — Ну, покойной ночи. — Он уходит.
Авторучка валится у Кравцова из рук. Он заставляет себя добраться до койки и засыпает мертвым сном.
Паровой кран снял с широкой палубы «Ивана Кулибина» последний блок кольцевого сердечника и, подержав его в воздухе, медленно опустил на баржу, паровой катер поволок баржу к плоту.
Монтажники отдыхали, развалясь где попало на палубе «Кулибина», покуривали, говорили о своих делах. Как будто это был обычный день в длинной череде подобных ему.
А день был необычный. Ведь сегодня будет закончен монтаж кольцевого сердечника. Он опояшет электромагнитным поясом плот, его возбудители нацелятся на столб, готовые к штурму.
Вот и Воронин вышел из внутренних помещений на верхнюю палубу «Кулибина». С ним маленький Бернстайн, Брамулья в необъятном дождевике, несколько инженеров-электриков. Остановились на правом борту, ждут катера, чтобы идти на плот.
Кравцов бросил за борт окурок, подошел к Воронину, тихо спросил:
— Виктор, я слышал, завтра должны доставить «светлячка»?
«Светлячок» — так кто-то прозвал атомную бомбу направленного действия, которая перережет столб, и кличка прилипла к ней.
— Везут, — ответил Воронин. — Чуть ли не весь Совет Безопасности сопровождает ее, сердечную.
— Посмотреть бы на нее. Никогда не видел атомных бомб.
— И не увидишь. Не твое это дело.
— Конечно… Мое дело скважины бурить.
Воронин поблестел очками на Кравцова.
— Ты что задумал, Саша?
— Ничего я не задумал. Поскорей бы закончить здесь и — домой. Вот и вся задумка.
— Ты меня не проведешь, я тебя знаю. И вот что скажу: не проси и не пытайся. Пуск будет поручен специалистам. Атомникам. Понятно?
— Там специалистам и делать нечего. Включил часовой механизм и ступай себе, не торопясь, на катер…
— Все равно. Напрасно просишь.
— Я не прошу… Только, по-моему, право на пуск имеют прежде всего те, кто нес на плоту последнюю вахту…
— Право первооткрывателей?
— Допустим.