— Мне всегда казалось, — размышлял вслух Добиаш, — что Матлоха все время чувствует себя обиженным. Он был уверен, что его никто не понимает, что люди не в состоянии оценить его заслуг. Рабочие уважали его… но не любили. Он недооценивал их, может быть, не со зла, может, сам того не желая, но было в нем что-то такое… несимпатичное. Вся его манера поведения и даже сам тон разговора не допускал никаких возражений, не допускал сомнений, вообще, не допускал ничего, всегда был авторитарным, диктаторским. Он никогда ни с кем не советовался, а если и выслушивал других, то только для того, чтобы подтвердили его решение. И при этом он был уверен, что делает все это в интересах рабочих, которых в действительности просто не брал в расчет… Сколько же в нем было противоречий!
— К тебе, однако, он прислушивался, — перебила его Вера.
— Прислушивался? — переспросил с удивлением Мартин, остановившись посреди комнаты и через плечо глядя на Веру. Брови его полезли вверх. — Он слушал меня, как слушает король придворного шута, который безнаказанно может говорить ему все, даже самые неприятные истины. Я был нужен ему, как зеркало, в котором он видит свое отражение. Он видел во мне себя, свободного от всего плохого, что он носил в себе и от чего не мог избавиться. Да, он видел во мне себя в молодости, когда он еще не знал компромиссов, когда еще не был обременен должностями, семьей, своим ответственным положением… Я мог ему сказать правду, я должен был ему говорить ее, потому что он ждал ее от меня, как ждал ее когда-то от самого себя… Понимаешь?
Она кивнула.
— Ты заменял ему ту часть правды, которую он сам был не в состоянии произнести…
— Примерно так, — согласился Мартин.
— Скажи мне, а что будет с тобой, если ты станешь директором? Ведь и ты будешь по рукам и ногам связан инструкциями, и тебе придется привыкать к компромиссам, которые ты сегодня так презираешь?! Придворный шут превратится в короля… Ну и что будет дальше? Кто станет тебе говорить другую часть правды?
Добиаш неуверенно улыбнулся Вере.
— Я надеюсь, может быть, ты?..
Она рассмеялась.
— Это будет не так просто. Ведь я знаю меньше тебя. Я ведь юрист. А кроме того, — она наклонила голову и прикрыла глаза, — а что, если я стану твоей женой? Кто это сегодня позволяет собственной жене говорить правду? Замужние женщины быстро превращаются в мещаночек… Я начну мечтать о квартире с широкой кроватью, о ребенке, а может быть, потом мне захочется иметь машину и поехать в отпуск в Югославию… И потом, — добавила она уже без улыбки, — я меньше всего хочу быть в роли придворного шута.
Теперь засмеялся Мартин.
— Хороший я сделал выбор!
— Тебе особенно не из чего было выбирать, — отрезала Вера. — И почему ты думаешь, что это ты меня выбрал? А что, если это я выбрала тебя?
— Вот тебе раз! — он изобразил возмущение. — Ну и воображала!
— Вы, мужчины, безмерно самоуверенны. Но я не стану выводить тебя из этого приятного заблуждения. Это в интересах нашего счастливого будущего. Давай не будем об этом, а то вспыхнет обычная супружеская ссора.
— Но ведь мы еще не женаты, — возразил он.
— Именно поэтому. Скоро у нас будет более чем достаточно времени для ссор. Ты что-то еще хотел мне сказать?
— Хотел. О нашем старике… У меня все крутится в голове. Он часто говорил мне о своих детях. Мне кажется, он разочаровался в них. Он дал им все, что мог, а они оставили его, бросили… Не в буквальном, а в моральном смысле слова. Они навещают его, ходят в гости… Но у него такое чувство, что они его не ценят, что просто используют в своих интересах, рассчитывают на его влияние. Их не интересует ни его прошлое, ни даже Восстание, они считают, что это его личное дело, а им это все наскучило. Я все это слушал, но ведь Матлоха мне не отец, он — мой начальник. Мою готовность слушать он расценивал как проявление интереса к его прошлому. И таким образом я выслушал всю историю о том, как он попал в горы, как ему придавило ногу и как, не будь Порубана, его не было бы в живых. Я выслушивал, как он строил этот комбинат, знал обо всех его распрях с женой, учился, как надо расправляться с противником и усидеть на своем месте… Я понял, что он очень одинок.
Мартин перевел дух и посмотрел на Веру, слушает ли она его. Она наблюдала за ним с легкой недоверчивой улыбкой.
— Я снова и снова спрашиваю себя, — продолжал он с настойчивостью и даже с некоторым упрямством в голосе, — неужели все трудности человечества заложены во взаимном непонимании отцов и детей. Ведь это всегда столкновение двух жизненных концепций. Конфликт между тем, что уходит, и тем, что пришло на смену, между усталостью и движением, между опытом и надеждой, это спор между скепсисом и оптимизмом, а в конечном результате — между жизнью и смертью. Пропасть между поколениями нельзя преодолеть никакой терпимостью, никакой любовью и благодарностью. Ее вообще нельзя преодолеть, потому что это было бы отказом от движения. Если бы не было таких споров… отпали бы поучения старших и нежелание младших слушать эти нравоучения, не было бы мифа о блудном сыне и падшей дочери, не было бы забытых матерей и обозленных отцов…
Вера подумала, что если она когда-нибудь выйдет замуж за Добиаша, то жизнь с ним, конечно же, не будет скучной.
— Как только я вспоминаю о Матлохе, я думаю, что все это недоразумение. Ведь он хочет сделать меня своим преемником, потому что думает, что я самый послушный его ученик. На деле же я самый безжалостный его противник. Матлоха, как он говорит, хочет облегчить мне вступление в должность тем, что старается списать со счетов человека, того самого журналиста, которого я считаю самым серьезным своим союзником. Он хочет разъединить нас и при этом уверен, что делает это для нашего же блага и для блага общества. Какая глупая ошибка!
Он взглянул на часы, словно желая закончить этим движением свой монолог.
— О! Скоро обед! Сегодня в столовой дают шницель. Пойдем?
Вера кивнула и встала со стула.
— Я еще не знаю, как это сделаю, — уже в дверях сказал Добиаш, — но я не позволю Матлохе обидеть Прокопа!
Конец недели, подумал с облегчением ответственный секретарь Оскар Освальд, наконец-то, через пять минут начнется летучка, а после этого редакция будет прощаться с Геленой Гекснеровой. Он посидит там для приличия пару минут, а потом смоется из Пресс-центра, смоется прочь из редакции. На целых два коротких дня он забудет обязанности ответственного секретаря.
Назначение Прокопа на должность заместителя и не удивило его, и не разозлило. Он смирился с тем, что будет вечным секретарем, певцом за сценой, серым кардиналом: раз уж не суждено, зачем терзаться! Так или иначе он останется центральной фигурой на ключевом посту, без него обойтись не смогут.
Освальд умел быстро приспосабливаться к любой новой ситуации. Теперь Прокоп будет его начальником, почему же ему не быть с ним в хороших отношениях? Ведь он молчал, когда дело шло к скандалу из-за комментария Прокопа об аварии в Буковой. Еще вчера он не пропустил бы такой материал на страницы газеты и настоял бы на том, чтобы автор вычеркнул некоторые из своих жестких обвинений. Однако нынче он смолчал, поскольку за содержание отвечает заместитель, вот пусть сам теперь и несет ответственность.
Он смолчал, предусмотрительно смолчал. Он сказал себе, что не будет начинать совместную работу с новым заместителем со склоки. Что ж, если у Прокопа будут неприятности из-за этого комментария, тем хуже для него, а если окажется, что тот был прав, и его начнут хвалить, то ответственный секретарь со спокойной совестью может присоединиться к поздравлениям, он же не возражал, чтобы статью опубликовали!
Ведь и Прокоп всего лишь человек, говорил сам себе ответственный секретарь, у него есть свои слабости, свои ранимые места, их нужно только умело использовать. Вот, например, его отношения с Катей Гдовиновой… Чего только не рассказывают в редакции! Достаточно обронить одно-два слова, оказать Прокопу мелкую услугу, дать ему понять, что ответственный секретарь все знает, все видит… Оскар Освальд отлично владеет тактикой наступления и отступления, надо только быть осторожным и терпеливым: всему свое время.