У порога Элька стряхнула снег с сапожек и постучала в осевшую, низенькую дверь. Никто не откликнулся. Элька постояла в нерешительности — может, пойти домой? Снова постучала.
«Спят, наверно», — подумала она.
Но сквозь замерзшее оконце пробивался свет. Элька легонько толкнула дверь, вошла в тускло освещенную мазанку и споткнулась о кочергу. Как видно, здесь давно не топили — стены заиндевели. На столе стояла миска с картофельными очистками. Из угла донесся слабый стон. Элька быстро подошла к кровати, стоявшей у окна. Хонцина жена Рая лежала с закрытыми глазами.
— Что с вами? — тихо спросила Элька. Рая не ответила.
— Вы заболели? — Элька присела на краешек кровати.
— А? Кто там? — Рая открыла глаза и тут же снова опустила веки, — видно, она не узнала Эльку.
Уже второй день Рая лежала в жару. Обе ее дочки были в Запорожье — поехали навестить отца в больнице. Рая осталась одна.
Элька вышла во двор, нагребла из-под снега несколько охапок соломы, принесла в землянку и затопила плиту. Солома сразу вспыхнула, затрещала, на пол легли веселые отблески огня. Элька развязала платок, сбросила с себя полушубок и принялась наводить порядок в комнате. Нагрев на плите воду, помыла посуду, потом вскипятила чайник. Когда в землянке потеплело, Элька, отодвинув кровать от окна, напоила больную чаем. Рая смотрела на нее воспаленными глазами и молчала.
К утру Рае стало легче. Она узнала Эльку, хлопотавшую у печки, и глаза ее тепло засветились.
С того дня, как Шефтл узнал о том, что приехала Элька, и увидел ее из окна, жизнь у него как бы раскололась надвое, и то, что раньше забирало его всего целиком, сейчас словно бы стало второстепенным. Он по-прежнему занимался хозяйством, делал все, что положено рачительному землеробу делать зимой. Конюшня, как всегда, была у него чисто прибрана, лошадь напоена, ухожена, навоз аккуратно сложен в углу двора. Вот только в хате он не мог сидеть. Уже давно собирался починить упряжь, а она все еще валяется в углу горницы. Примется Шефтл ее чинить, поковыряется от силы полчаса, а потом вспомнит, что надо кое-что сделать во дворе, и поспешно выйдет из хаты. Сейчас самое главное для него — не упустить Эльку. Пройдет она мимо его двора или где-нибудь неподалеку, пусть увидит, что он дома, — может, и завернет.
Но вот уже пятый день, как она приехала, подходит к концу, а повидаться все еще не довелось. Шефтл поджидал ее вечерами на улице: вдруг посчастливится и он встретит Эльку одну, без людей… Сколько раз Шефтл приходил к ставку, все надеялся, что ее потянет туда, — ведь здесь они впервые увидели друг друга… Неужели и это Элька позабыла?
Мать с Зелдой видели, что Шефтл сам не свой. Что касается старухи, то ее это мало трогало, — слава богу, хоть перестал к ней придираться. А Зелда, лежа на кушетке — как на грех, все нездоровилось, — лишь молча следила за Шефтлом своими карими с поволокой глазами в те редкие часы, когда муж бывал в хате, и еле сдерживала слезы.
Может, потому Шефтл такой хмурый, что она, Зелда, все болеет? Молодая женщина поднялась с кушетки и подошла к мужу, который только сейчас вернулся со двора и сел чинить упряжь.
— Шефтл! Ты с утра ничего не ел… Я сварила картошку в мундире, ты ведь любишь…
— Мне не хочется есть.
— Что с тобой, Шефтл? Тебе неможется? — Она села рядом с ним.
— С чего ты это взяла? — Шефтл поморщился и изо всех сил загнал шило в постромку.
— Может быть, принесешь воды? — помолчав, тихо сказала Зелда. — Я хочу замесить тесто. Ведь всего полбуханки осталось…
— Куда тебе, ты ведь больна… — угрюмо отозвался он, не отрывая глаз от постромки.
— Ничего, мне лучше… Ну да… Я, кажется, совсем выздоровела.
— Да и муки всего полмешка осталось…
Но он все-таки встал, взял ведра и тяжелыми шагами вышел из хаты.
Зелда поднялась с табуретки. Перед ее глазами все поплыло, и она еле удержалась на ногах. Нет, эта проклятая хворь никогда ее не отпустит. Она нарочно сказала Шефтлу, что чувствует себя лучше. Думала — обрадуется, а он даже не взглянул на нее. Неужели разлюбил?… Ну конечно… Кто это любит больную жену? Но что она может сделать? Если бы поехать к доктору и взять у него лекарство… Тогда бы она, наверно, скоро выздоровела и Шефтл стал бы ее любить, как прежде. Голова снова закружилась, но она решила не поддаваться. Пусть Шефтл увидит, что она вовсе не так больна. Зелда взяла макитру, насыпала в нее муку, осторожно, чтобы ни крупинки не просыпать на пол, — Шефтл этого не выносит. Потом, положив закваску в макитру, поставила ее на табурет. Тяжело дыша, Зелда месила тесто и радовалась, что мужу это, может быть, понравится и он повеселеет.
Шефтл вскоре вернулся с полными ведрами воды. Зелда подняла макитру, хотела переставить ее на лавку, но тяжелая посудина выскользнула у нее из рук, с треском упала на пол и разбилась.
— Ой, горе мне! — выглянула из-за печи старуха. — Она таки разбила макитру, такую дорогую макитру, несчастье мое…
Шефтл, не выпуская из рук ведер с водой, молчал. Прислонившись к стене, Зелда впервые при нем расплакалась.
— Ах, чтоб оно сгорело! — Шефтл с шумом опустил ведра на земляной пол, так что вода расплескалась. — Тебя только здесь не хватало! — напустился он на мать. Он изо всех сил хлопнул дверью и вышел из дома. Долго он шагал по занесенному снегом двору, пока лютый мороз не загнал его обратно в хату.
Зелды в кухне не было.
— Где она? — спросил он лежавшую на печи старуху.
— Там, в горнице… Макитру она ведь уже, слава богу, разбила.
— Ну, годи! — буркнул Шефтл.
Да, все пошло колесами вверх, Элька, кажется, была права… Он-то думал: женится — прибавится пара рук, подымется хозяйство, — а ему уже нечем кормить одну-единственную кобылу… «Не везет тебе, Шефтл, не везет… Ну, а если в колхоз? Но у них тоже не сладко, на картошке сидят. Так чего ради менять шило на швайку? Вот другое дело — Ковалевск…» Шефтл вспомнил дорогу, обсаженную яблонями.
Из горницы донеслось приглушенное всхлипывание.
— Слышишь? — крикнул он матери. — Опять ее грызла, опять ворчала?
— Кто ворчал? Я совсем у вас онемела.
— Ничего себе немая! Жужжит и жужжит, как комар, с утра до ночи, гукает, как сова. Сколько раз я тебя просил, чтобы ты ее не трогала, не приставала к ней!
— Ты чего привязался ко мне? — завопила старуха. — Я виновата, что у него жена хворая…
— Годи! Тише! Хватит тебе! — прошипел Шефтл.
Он приподнял ситцевую занавеску и подсел к Зелде на кровать.
Калмен Зогот, пристроившись у окна, чинил валенки. В жарко натопленной горнице пахло жареными семечками и солеными огурцами. Гени-Ривы дома не было, ушла к Бурлакам — к ним приехал из армии на побывку старший сын Шлоймке. Калмен был доволен, что остался один. Его Геня-Рива женщина добрая, заботливая, но уж очень шумливая. А Калмен любит посидеть вот так, в тишине, поразмыслить о том, о сем…
Полгода уже прошло с того злосчастного дня, когда он получил письмо от Оксмана. Так Калмен и не выполнил его просьбу. А теперь куда посылать? Может, Оксмана уже нет под Харьковом? «Допустим, что письмо мне не передали, — вот и все. Зла же я никому не сделал. Значит, не судьба Оксману. Ну и не надо больше думать об этом». Мало ли у Калмена других хлопот и огорчений! Вот не позаботился он о приемной дочке своего приятеля Онуфрия Омельченко. Надо было уговорить Зелду поехать учиться, как сделала Настя. А он, Калмен, взял да и посоветовал ей выйти замуж за Шефтла.
Калмен вчера увидел Зелду — она стояла грустная около палисадника. Он не стал ее расспрашивать — не в его привычке совать свой нос куда не следует. Зелда тоже ничего ему не сказала. Но Калмену и так все стало ясно. Была девушка здоровая, полная, веселая, а сейчас словно кукурузный будыль. Но кто мог знать? Когда Зелда выходила за Шефтла, тот был еще исправный хозяин, а теперь хозяйство его, как старая телега, разваливается. И жалко Шефтла, и зло на него берет. Уперся, как бык…