Василий жадными глазами провожал светлые известняки и красноцветные породы. Это были самые верхние слои кембрия. Лена текла здесь в толще очень спокойных отложений кембрийского моря — верхние двести метров она сама вскрыла. Ниже дна лежат еще многие сотни и тысячи метров. Сначала красные известняки и мергеля, потом темные, пропитанные нефтью… Никто не доказал, что в них нет жидкой нефти.
Берега были как искусственные стены, выложенные из красных и светло-зеленых пластов. На протяжении двадцати километров цветные каменные полосы сохраняли одинаковую толщину и лежали на одинаковой, неизменной высоте, а уровень реки под ними незаметно снижался — всего на 10—15 сантиметров на километре.
Василий смотрел на спокойные полосы и безупречно горизонтальные послойные линии известняков, точно налинованные, и думал, что здесь нет смысла искать структуры, видимые искривления складок, под которыми образуются в глубине земной коры купола, бассейны, где могла скапливаться нефть. Означает ли это, что здесь не образовалась нефть, если были условия и был материал? Она должна была образоваться. Но ей негде было собраться в залежь…
Просто она осталась рассеянной по пласту?.. Нет, это противоречит законам физики. Нефть сможет собраться в любом месте, была бы только пористая, собирающая порода, и как раз здесь сплошь известняки. Следовательно… Простая догадка — сама очевидность: здесь, на сибирской плите, могут найтись залежи нефти на любом ровном месте. Не надо искать сильно изогнутые структуры, резко выраженные купола. Здесь надо искать везде!
Василий смотрел на разрезы и размывы берегов, «распадки», где берега распадаются, и «разбои», где река разбивается на рукава-протоки в островах и почти приостанавливается, чтобы затем в защемлениях заторопиться и наверстать упущенное время…
Смотрел с неослабевающим интересом — час за часом, день за днем… Так умеют смотреть лоцманы. Время для них тоже течет с разной скоростью, но всегда несколько меньше скорости реки: вместе с тяжелым плотом и внутреннее время плотовщика отстает от течения воды…
На пятый день плавания течение несло плот под обрывом правого берега, и Василий зорко следил, чтобы не прозевать остров Дарагар и протоку на Усть-Иннях влево.
Пришлось изо всех сил работать гребью, чтобы вырваться из стрежня и перебраться через Лену. Плот очутился против широкого устья, скрытого до последней минуты за верхним мысом.
В устье не было течения, это была протока, и по каким-то неосознанным признакам Василий угадал остров против Иннях. Он вырвал гребок из клиньев и крикнул проводнику:
— Шест!
Он всаживал гребок в плотную воду, как деревянный крюк, и с силой тянул, подтягивал и забрасывал снова, а проводник отталкивался с кормы, упираясь длинным шестом. Они втянулись в протоку. Вода стояла в ней совсем неподвижно.
— Это Дарагар? — для проверки спросил у проводника, кивнув на остров.
— Нет, Исгясы. Дарагар дальше.
Василий в недоумении осмотрелся, но работать гребком не перестал. Место было незнакомое ему, он здесь не был. Из Усть-Иннях они сплыли протокой вниз, а теперь подошли сверху. Василий сердился:
— Давай нажимай! Пусть Исгясы, а все-таки за этим островом будет Иннях.
— Иннях будет, — согласился проводник. — А только это остров Исгясы. Дарагар дальше. Теперь, осенью, конечно, вместе Дарагар — Исгясы.
Отсюда уже видно было все село. Дома выстроились довольно далеко от Лены, но все лицом к ней, отдаленные один от другого, и все в одну линию, до самой Иннях. Каждая изба крепко держала за спиной свое поле, навечно привязала его к себе прочнейшей изгородью в три хлыста из целых лиственниц, до самой горы.
Длиннейшие деревянные цепи линовали равнину во всю глубину и делили на прямые полосы до самого дальнего, под небом, древнейшего берега Лены; он теперь возвышался над равниной подобно хребту.
Василий прибил плот к косе, загородившей до половины устье притока. Иннях протискивалась влево от косы, в протоку между материком и островом; в эту сторону остров назывался Дарагар.
На селе Василию сказали, что сверху пришли двумя лодками богатырь-девушка и мужчина из экспедиции. Это могла быть только Цветаева с коллектором… Круглолицая девушка с длинной косой, с влажными и смеющимися глазами, устроенными для выражения радости. Он хорошо запомнил это за полтора месяца в ежедневном соседстве с Лидией Максимовной — в вагоне, потом на карбазе, на Лене. Но с Небелем надо считаться. Это серьезный противник. Соперник? Нет — противник. Почему? На этот вопрос не отвечу, но чувствую — враг… Но ухаживает за Лидией Максимовной — книжно. По книжке, что ли? Или — из дворян? А красиво.
Лидия Максимовна позволяет ему ухаживать.
Не может быть, чтобы нравился этот… вылизанный.
Чувствуется в девушке человек, будущая сила. Василий даже мысленно не иначе называл ее, как по имени-отчеству. Думал о ней, не сравнивая с Валей Соболевой, и не вспоминал о жене. Цветаева была сама по себе, одна такая, вне сравнений.
Не должен Лидии Максимовне нравиться Небель. Но его ухаживания нравятся ей.
А какой мужчина может понравиться ей?.. «Наверно, не грубый лесоруб», — с грустью думал грубый лесоруб и робел перед ней. Со всеми обращался с привычной уверенностью, называл Надькой, Наденькой, Надюшкой; Таню — Синицкой; а Цветаеву… как незнакомый — никак! Полтора месяца в одном вагоне, в одной компании на карбазе!
Для его вседерзающей головы мысль — влюбиться в Цветаеву — была немыслимой. Он не сознавал в себе никакого чувства к ней, кроме почтительности.
И ревниво примечал манеру Небеля.
Утром он увидел Цветаеву и коллектора Лукова в лодке, медленно пересекавшей устье Иннях. Они выходили первыми в протоку. Цветаева держалась обеими руками за скамью и смотрела на Зырянова. Розовое от мороза лицо в меховом якутском капоре было особенно круглое и светлое, не поддавшееся загару. Черный романовский полушубок хорош был на ней. Над водой поднимался пар.
Василий с трудом оттянулся от косы и думал: «Куда они дели вторую лодку?» Он перенял их там, где Иннях энергично проталкивалась в узком горле протоки. Плот и лодка сблизились до десяти метров. Солнце озарило береговые хребты, и лес на острове, и лодку. И рот — большой, красный. Губы сильные, честные — характер прямой и добрый. Пар засветился над водой. У Лидии Максимовны зарозовели щеки еще более от розовых лучей солнца, и даже черный капор зарозовел.
За островом еле слышно родился звук, чужеродный реке и громадному уединению этого утра.
Сережа Луков держал весла в воде и зевал, широко открывая рот. Цветаева разбудила его затемно.
Она смотрела на Зырянова. Василий сказал:
— Здравствуйте!
— Ну, что вы успели? — спросила Лидия.
— Я сделал съемку на Томпторе. — Он ухватил гребком лодку и притянул к плотику.
— Нашли интересное?
— Да, — сказал он безразлично и, спохватившись, добавил: — Конечно.
А еле слышный звук за островом стал явственней. Это было легкое, частое постукивание.
— Вы нашли? — Она с оживлением повторила вопрос, выразивший теперь сочувствие к его особенным поискам.
— Нет, — сказал он. — На Полной я бы нашел.
— Почему именно на Полной?
— Она сечет все пласты и падает круче других притоков Лены.
— Почему же вы не зашли на Полную?
— Без лодки я потерял много времени, потом уже не мог успеть.
— Знаете, я возмущена была вашей покорностью. Зачем вы согласились взять негодную лодку? Вы, такой энергичный!..
— Я просто не обратил внимания. Мне всю жизнь предоставляли самое худшее, — сказал он угрюмо, прислушиваясь к чужеродному звуку за островом.
Звук перемещался. Несомненно, постукивал маленький мотор.
Лидия с жалостью взглянула на Зырянова, но возразила с обидой:
— Разве Нефтяной институт — это самое худшее?
— Не об этом речь. Вы меня неверно поняли, — сказал он, досадуя.