— Ну! Ну!
Железный язык достигает верха и без выстрела медленно возвращается вниз.
— Эх, чтоб его!
Отец, улыбаясь, смотрит, отпускает краткие замечания, дает советы. Потом расталкивает толпу.
— А ну-ка, парень, дай я попробую.
Он замахивается огромным молотом, как королевич Марко в букваре. Его лицо, бледное и слегка тронутое оспой, краснеет, пока молот кружится в воздухе и наконец ударяет в клин. Все взгляды устремляются на столб. Железный язык так быстро мчится вверх, что за ним трудно уследить. Раздается выстрел, и он опускается вниз.
— Браво, учитель! — восклицает высокий мужчина, надевая пиджак.
— Вот это силач, — добавляет позади нас рослый худощавый парень.
Трофеем оказывается пакет табаку.
А я готов лопнуть от гордости.
Шум растет, и весь сад Царя Симеона напоминает огромный улей или шатаемый ветром лес. Нет, это не похоже на обыкновенную жизнь. Оживает сказка, и не верится, что все это на самом деле.
Мы остановились у родственников — Кондовых.
Их сын, Колё Кондов, старше меня, давно ходит в школу и знает много интересного. Еще с вечера мы сговорились, что он сводит меня на холм Сахат, и теперь он радуется, что доставил мне это удовольствие…
Отсюда я вижу город в легкой дымке, его красные крыши и белые минареты. Другие холмы торчат голые и каменистые. Через город течет Марица и теряется на фракийской равнине…
Колё показывает мне их дом, но я не могу его различить. Отец Колё из нашего села, и в их корчме шумно и весело. Его жена, тетя Парашкева, опять будет нас ругать за то, что мы ушли без спроса. Внизу переплетаются тесные кривые улочки, оттуда идет глухой неопределенный шум. Вот холм Бунарджик, а там, ниже, выставка. Перед ней собрался народ, а это для нас непреодолимая приманка.
Через несколько минут мы там.
На площади происходит что-то странное.
Над высокими железными воротами, обвитыми гирляндой из сосновых веток, растянуто длинное полотнище с надписью, которую я с трудом разбираю по складам, а Колё прочел быстро:
Да здравствует Е. Ц. В. наш любезный князь[46]и его просвещенное правительство
Конные полицейские, одетые в форму серого сукна, с кривыми русскими шашками и громадными пистолетами на боку, со злыми пьяными лицами, грубо заставляют толпу освободить площадь. Громадный пристав скачет на коне с одного конца площади на другой и дает приказания полицейским. По обе стороны улицы до самого входа на выставку стоят ряды школьников и школьниц. "Наши, болгарские полицейские", — думаю я. Пристав кажется мне страшно величественным. Это грузный, плотный мужчина с густыми бровями и короткими широкими усами, на нем синий офицерский мундир и до блеска начищенные сапоги. Стройный гнедой конь под ним ступает легко, нетерпеливо, словно танцует.
Площадь очищена, люди толпятся на тротуарах.
Молодая женщина с раскрытым зонтиком сердито кричит:
— Эти ребята постоянно везде шмыгают.
Но мы уже у самых ворот. Все глаза устремлены к уличному перекрестку, откуда, из-за угла, после короткого, но мучительного ожидания, появляется группа конных полицейских, за ними широкий черный фаэтон, а за ним новая группа конных полицейских.
Обе группы выстраиваются в два ряда, а между ними останавливается фаэтон.
В этот миг толстый пристав взмахнул плеткой и заревел сиплым голосом:
— У-ра-а-а! Да здравствует господин Стамболов!
— У-ррр-ааа! — рявкнули вслед за ним полицейские. — У-ррр-ааа! — пока пристав не подал им знак замолчать.
Перед самым входом, недалеко от нас, несколько человек размахивали шапками и громко кричали, показывая зубы:
— У-ррр-ааа! Да здравствует!
Они были одеты бедно, с изможденными лицами и толстыми палками в руках. Они ревели усердно, полицейские подхватили еще раз, но из множества остальных присутствующих запоздало отозвался только единственный голос какого-то школьника: "Ура!"
В этот миг из фаэтона вылез плотный черноглазый мужчина с круглым лицом, черными висячими усами, в котелке, в темном костюме, слегка бледный и как будто чем-то раздосадованный. На шее у него висел золотой орден на голубой ленте и еще несколько орденов приколото в петлице.
После него из фаэтона вылез офицер высокого роста. Колё дернул меня за рукав:
— Градоначальник.
Медленными, но энергичными шагами человек с голубой лентой направился к входу на выставку, но вдруг остановился, потому что перед ним возник низкорослый человечек в визитке цвета плесени и, сняв поношенную шляпу, быстро что-то заговорил. Что он говорил, я не понял. Однако было ясно, что он дрожит от волнения и страха перед человеком с голубой лентой. Он его благодарил словами, для меня непонятными. Меня удивили слова "неустрашимо отвел государство от пропасти"… Ведь это все равно, скажем, что вытащить его из пропасти Ташбоаза; но ведь государство-то — Болгария — нечто огромное, а Ташбоаз много меньше… После он заговорил о "черных душах" и о "предателях"… И что значит "мудрое руководство" со стороны человека с голубой лентой? У нас в селе на подоконнике лежала растрепанная книга "Руководство по разведению пчел", но оно не было "мудрое".
Невысокий человечек в зеленоватой визитке, судя по его тону, никогда не прекратил бы восхваление человека с голубой лентой, если б тот, спасаясь от брызжущего слюной оратора, не попятился от него.
Невысокий человечек пришел в смущение, когда персона с голубой лентой махнула рукой и сухо сказала:
— Прошу покороче…
Побледневший оратор дрожащим голосом кое-как прожевал конец фразы: что-то о "Е. В. любезном нашем князе" и "его просвещенном правительстве".
Министр уже не слушал. Он обернулся к градоначальнику и сердито ему зашептал, но так, что все стоящие вокруг услышали:
— Надо было расставить наших людей среди толпы в разных местах, чтобы было кому подхватить приветствия, а то что получилось? Насмешка. Срам и позор. Где комиссия?
У ворот он поздоровался с тремя лицами в черных костюмах и крахмальных воротничках, смиренно обнажившими головы, и вошел на выставку, а следом за ним — сконфуженный градоначальник, чиновники и видные горожане. В тот же миг градоначальник вернулся, чтобы обругать пристава, который, свесившись с лошади, держа руку у козырька, молча слушал, а лицо его все больше краснело. Градоначальник снова поспешил вслед за министром.
Люди на тротуарах стояли тихо, со смиренным видом. Переговаривались, шушукались. Пожилой морщинистый человек сделал нам замечание, что мы везде суемся, не стоим на одном месте. Но тут мы в испуге отскочили от него, потому что его поношенная пыльная шляпа пролетела у нас над головами, а сам он согнулся от боли. Толстая палка прошлась по его спине.
— Черная душа, почему ты не кричал?
Сосед попытался его защитить, и на его спину тоже обрушились сильные удары. Невысокий, плотный, жилистый, он храбро оборонялся палкой, но на него набросились несколько человек. Из головы у него потекла кровь, обрызгала ему костюм, и, чтобы спастись, он нырнул в толпу, преследуемый грубыми яростными криками:
— Черная душа, предатель, негодяй!
Колё хватает меня за руку:
— Погромщики. Бежим.
Мы бросаемся куда глаза глядят. Я не понимаю, что значит "погромщики". Коле старается мне объяснить. Впереди новая свалка. В воздухе мелькают палки, ругательства свистят, как пули. Крики, женский визг. Испуганная толпа заколебалась и кинулась бежать. Вытаращив глаза, люди размахивают руками, кричат:
— Господин пристав, что это за безобразие!
— Разве нет в этой стране законов?
— Ведь не в Патагонии живем!
В грязных и тесных улочках около холма Сахат нас догоняют полицейские. Каждый ведет по одному, по двое арестованных. Вот невысокий плотный мужчина с окровавленной головой. Вот худощавый пенсионер с лицом постника. Какое преступление совершили эти люди? Почему арестовали именно этих, избитых? Разве здесь не свободная Болгария? Эти вопросы один за другим возникали в моей детской голове, и я не мог на них ответить.
46
Имеется в виду князь Фердинанд Кобургский, ставленник Австро-Венгрии и Германии.