Сербские позиции тоже не подают признаков жизни. Открытые и потому невыгодные, они расположены значительно ниже наших, теряясь где-то внизу, в поле. Наше расположение является господствующим, — этим объясняется упорное стремление выбить нас и отбросить назад.
Ящерица снова вползает на камень, и бай Стоян цедит сквозь зубы, мудро и многозначительно:
— Живая тварь… Радуется свету божьему.
— А мы, — добавляет бай Марин, — роем землю, как могильщики.
— Все судьбу свою ищем… Сами не знаем, чего ищем…
Так оно всегда и бывает: стоит только прийти в хорошее настроение, как обязательно что-нибудь случится и испортит его.
Весть, что унтер Илия Топалов заболел холерой, перелетает от солдата к солдату, словно раскаленный железный шар. Доброту Илии чувствовали на себе все; он не был кадровиком — до войны занимался книготорговлей, — но солдаты слушались его и любили. Он умел расположить к себе человека. Скажет, бывало:
— Захарий, сходи-ка засыпь отхожие места. Работа не из приятных, понимаю, но что делать?
И Захарий даже обижается:
— Да что вы, господин унтер, что значит — неприятная? Такова уж солдатская служба.
— Бедняга Илия… — тихо шепчет бай Стоян. — Где он сейчас, унесли его?
— И всегда на хорошего человека проклятая хворь нападет. Что бы ей фельдфебеля Запряна свалить? — откликается сосед справа. — Унесли, конечно, не станут держать здесь для развода.
Но как ни жаль нам Илию, мы думаем о себе — насколько мы вообще в состоянии думать, — что несет нам сегодняшняя ночь?
Ночь страшит нас: в темноте пробуждается ненависть и начинает выть голодным волком.
А ночь надвигается: за далекими горами садится солнце, поле погружается в тень.
Передают срочные приказания — одно за другим: всем подтянуться, проверить оружие, патроны… Нам ясно: затевается что-то нечистое.
На этот раз атака началась внезапно; часть неприятельской артиллерии открывает заградительный огонь, другая сыплет на окопы шрапнельным дождем, трещат пулеметы, гремит ружейная пальба — все виды оружия разом вступили в бой.
— Ну, теперь держись…
— О, боже! — вырывается у солдат: они крестятся, словно женщины на похоронах.
Всех охватывает тревога, солдаты прижимаются к брустверу, ждут…
Все исчезает: и прошлое, и родные, и села, и города, всякая мысль, желание, порыв, все человеческое, и сознание, и память — все исчезает, как камень, брошенный в бездонный омут… Что мы такое? Игрушка в руках слепых сил? Обреченные на заклание жертвы великой бессмыслицы?
Тянутся часы — медлительные, тяжелые, как из свинца. Ночь вся в движении — то проваливается куда-то, то снова обрушивается на тебя огромными толщами мрака, чтобы затравленной тигрицей распластаться над землей к ждать, ждать… Небо ясное, хотя звезды исчезли, будто кто-то мокрой тряпкой стер их с небосвода, как стирают пятка извести. Возможно, ночь ушла незаметно для нас, стекла в свое русло, чтобы сквозь горные ущелья просочиться на запад. Мы различаем уже лица друг друга, воспаленные, потемневшие…
На этот раз атака направлена на соседний участок; он клином выдается вперед и более уязвим в тактическом отношении. Мы слышим крики: "Живио!" — и в ответ едва уловимое: "Ура!" Частые разрывы шрапнели, посыпающие окопы свинцом, прижимают нас к земле.
Разговаривать невозможно; челюсти у всех сведены, каждый стремится спасти свою шкуру. И все же бай Марин, который словно прикован к своему месту, вдруг отчаянно машет мне рукой, и до меня еле слышно доносится его голос:
— Осторожно!
Опытный солдат, он распознавал вражеские снаряды по звуку и часто повторял, что еще ни разу не ошибся.
— По звуку узнаю этих дьяволов и заранее знаю, куда они шлепнутся.
Рядом раздается страшный грохот: в густом облаке пыли и дыма мы едва видим друг друга. Что это, кто-то задел мою ногу? По окопу, шатаясь, медленно передвигается ефрейтор Стаматко Колев; у него перебита рука, лицо искажено от боли. Хочу уступить ему дорогу, но не могу двинуть левой ногой — она тяжела, словно отлита из бетона. Беспомощно озираюсь вокруг. И вдруг чувствую, что нога мокрая — в сапоге у меня полно крови. Я помню, что на какой-то миг терял сознание, — так вот, значит, отчего.
— Ты ранен? — спрашивает бай Стоян. И добавляет: — Благодари судьбу, легко отделался.
Я, однако, не двигаюсь с места и полулежу на земле. Как быть? Очевидно, продолжать свое дело. Рана вряд ли опасна, раз я не чувствую боли.
— Больно? — снова обращается ко мне бай Стоян.
— Нет, — отвечаю я равнодушно.
— Иди, иди, — говорит он, — а то потеряешь много крови…
— Куда?
— Куда глаза глядят…
И тут же советует:
— Догоняй ефрейтора Стаматко, ищите санитаров…
— Да ведь нужно доложить…
— Я доложу… Давай поторапливайся!
Опираюсь на винтовку, но чувствую, что силы покидают меня. Только теперь я ощущаю боль… И какую боль! Пуля попала в лодыжку!
С трудом пробираемся мы по полузасыпанному окопу.
— Санитар! Эй, куда санитары делись? — кричит Стаматко; голос его ударяется о стенки окопа и бесшумно опадает, как проколотый мяч.
— Не туда! — кричит кто-то сзади нас и, потянув за рукав, толкает в другой ход. — Идите прямо, и дай вам бог!
Словно выбравшиеся из преисподней, мы в изумлении озираем дивный мир божий. Странно! Шум боя доносится сюда глухим сдавленным эхом.
— Да где же санитары? — спрашивает Стаматко и громко кричит: — Эй, люди, где здесь перевязочный пункт?
Навстречу нам идут солдаты с патронными ящиками на плечах. Они машинально, не поднимая головы, отвечают:
— Близко, близко, вон там, за теми скалами.
Стаматко спешит, и я не поспеваю за ним. Опираясь обеими руками на винтовку, с трудом волоку раненую ногу. Ловлю его взгляд и, не замечая в нем сочувствия, говорю:
— Стаматко, ты иди себе к перевязочному пункту, там встретимся.
— Верно, — кривя губы, соглашается он, — я поспешу. Болит, братец, ох, как бо-ли-ит!
Но шагов через десять я снова нагоняю его: сидит, поджидая меня.
— Что случилось? — спрашиваю.
— Тебя жду, пойдем вместе. Вижу, ты не можешь идти, еще упадешь где-нибудь, беда будет.
Уже совсем рассвело: прохладно. Вокруг все не знакомо и таинственно. По обеим сторонам тропинки усыпанные цветами кусты шиповника. Вдали — небольшая поляна с группой тонких белых березок. Там — перевязочный пункт. Напрягая последние силы, добираемся до него.
Здесь полно раненых. Единственный фельдшер и два санитара усердно работают, — но за кого раньше приняться? Стомы, оханье, брань, проклятия, изувеченные тела — совсем как на бойне.
Кто-то говорит, словно для того, чтобы облегчить боль:
— А мы снова отбросили их, мать их сербскую раз-этак.
— О своей матери лучше подумай, вот останешься без ног — будешь как бурдюк с дерьмом, тогда узнаешь! — злобно отвечает другой, рассерженный "пафосом" первого, столь неуместным в этой обстановке.
Подходит и наша очередь. Стаматко ранен в локоть — кость раздроблена, даже смотреть тяжело. Моя нога тоже не лучше. Мне разрезали сапог до самого низа и перебинтовали ногу. Но это только для того, чтобы остановить кровотечение. Теперь нам нужно как-то добираться дальше — до полкового лазарета по ту сторону Брегалницы, в село Драмчу. Туда, по крайней мере, направил нас фельдшер.
Перед нами излучина реки, теряющейся вдали в зарослях камышей и тростника. Тихая, широкая, она уже начала пересыхать, разделенная песчаными островами на несколько рукавов. Всего неделю тому назад, вспоминаем мы со Стаматко, она была глубже. Нам нужно переправиться через нее, но как? Ему проще, прошлепает в сапогах, и все. А мою раненую ногу нельзя мочить — так я слышал от других солдат. Стаматко тоже слышал об этом. Что делать?
Подвода, за которой мы шли, давно обогнала нас. В начале пути мы встречали много телег из обоза; наверно, еще подъедет кто-нибудь, поможет нам переправиться.