Ротный хмур и мрачен. У него, конечно, свои заботы. Атака отбита, но откуда знать, что замышляет противник? И потому лучше осмотреть позиции, проверить солдат.
Он останавливается около бай Стояна: ему импонирует его бледное, продолговатое лицо христианского великомученика. Ротный знает солдата по многим сражениям — пока что пули щадили его, авось останется жив и невредим и на этот раз…
— Как там, не поговаривают о конце, господин капитан? — несмело, робко спрашивает бай Стоян, почтительно вытянувшись по уставу.
— Скоро, скоро… Дайте только закрепиться здесь как следует.
— Эти черти так просто не утихомирятся, — добавляет бай Стоян, имея в виду сербов. — Не надо было нападать на них[17], господин капитан. Все об этом меж собой толкуют.
— Не знаю, не знаю, — пожимает плечами ротный.
— Напали на людей врасплох, — разве это дело?
Слух о близком "конце", о том, что сам ротный подал такую надежду, молнией пронесся по окопам. Но возможно ли это? Нет, если судить по настойчивости неприятельских атак, то ни конца, ни краю этому не видно.
Ротный трогается дальше, затем вдруг останавливается и спрашивает:
— Не здесь ли утром случился обвал?
— Здесь, господин капитан, — отвечает унтер Илия, следующий за ним в нескольких шагах.
— Жертв не было?
— Так точно, не было.
Смотрю на обвалившуюся землю и содрогаюсь при мысли, что в какую-нибудь секунду я мог быть раздавлен ею в лепешку.
Всего за какую-нибудь секунду.
Но секунда эта была длинной, как вечность.
Одновременно с радостным известием о близком мире с другого конца позиции пришла дурная, страшная весть: двух солдат отправили в тыл — у них холера.
Только этого не хватало: чтобы болезнь расползлась и начала косить людей.
— Откуда взялась эта проклятая хворь? — строят догадки бай Марин и бай Стоян.
Для них холера — это сама смерть, болезнь, от которой нет спасения.
— Уже восьмерых из нашей роты унесла, — замечает кто-то.
— Какие у нее признаки?
— Посинение, братец, человек весь синеет и памяти лишается.
Каждый из нас невольно осматривает свои руки — у всех они синие от худобы.
Людьми овладевает страх — пусть уж лучше неприятель начнет стрельбу: между двумя опасностями обретается равновесие, наступает безразличие.
К вечеру позиции оживают: солнце еще не село, а неприятельская артиллерия там, внизу, в затянутой тенью долине, уже начала твердить свой ежедневный урок.
Только сейчас догадываюсь поглядеть вперед — так страшно было там ночью, такой хаос царил и неизвестность. Ничего страшного! Земля, неутолимо жаждущая плуга. Тихое и ровное Калиманское поле создано не для кровопролития, а для всходов. Залитое солнечными лучами, оно тает в вечернем тумане, скошенное, с крестцами снопов на стерне, с жаворонками в синем небе, озадаченными непривычным визгом снарядов — этих новых, не виданных доселе птиц. В эту ночь меня уже не будут мучить в полубреду пламя и хаос. Кроткий образ равнины, врезавшейся между холмами, будет жить в моем сознании, как и морской залив с белыми парусами лодок…
— Эй, — слышу за спиной встревоженный голос. — Лазар, что с тобой?
Оборачиваюсь и ищу глазами неизменную улыбку Лазара Ливадийского. Но что с ним, в самом деле?
Не в состоянии держаться на ногах, он бессильно опустился на дно окопа. Голос его охрип. Пальцы посинели. Взгляд потускнел, а лицо, на котором не стало мускулов, — будто череп.
Мы глядим на него в недоумении, первое, что приходит в голову, — потерял сознание от истощения. Бай Стоян даже пытается напоить его из своей фляги: добряк, он хочет помочь ближнему в беде. Только бы не забыл, что пить из фляги уже нельзя. Надо будет напомнить ему об этом.
Голос того, кто первый окликнул Лазара, теперь произносит:
— Да не видите вы, что ли, — он холерный.
Каждого словно пронзило электрическим током. Руки машинально отдернулись, ноги отступили назад — больной остался лежать в ожидании санитаров, которые его унесут. Он корчится, но не от боли, а от слабости: пытается вытянуться, зарыться головой в землю.
Бедный Лазар! Самый жизнерадостный из молодых солдат; и вот он извивается, как жалкий червь, под исполненными ужаса взглядами своих товарищей, которые так любили его за веселый нрав.
Вот он делает мне какой-то знак: что он хочет? И почему именно мне? Может, думает, что я скорее пойму его?
Наклоняюсь над ним и приникаю ухом ко рту. Что он шепчет? О чем просит? Наконец я улавливаю смысл его слов.
— Неужели никто не согласится пристрелить меня?
— О чем он спрашивает? — любопытствуют вокруг.
Я отвечаю дрожащим голосом:
— Неужто, говорит, никто не согласится пристрелить меня?
Потом, тронув за плечо бай Стояна, вполголоса предупреждаю:
— Бай Стоян, будь осторожен, смотри не пей из фляги. Лучше кинь ее, она заразная.
Бай Стоян отцепляет флягу и со всей силы бросает за проволочные заграждения.
— Вот беда-то, — говорит он. — Не предупреди ты меня, я пил бы из нее как ни в чем не бывало.
Такова жизнь на позиции: что ни миг, то новая тревога. Двое санитаров уносят Лазара на носилках куда-то назад, в тыл.
Не позднее чем завтра он будет уже трупом.
День прошел спокойно, если не считать случая с Лазаром Ливадийским. Это уже предательство, удар в спину. Перед нами один неприятель, позади — другой, еще коварнее, а между ними — голод, самый страшный враг, страшнее даже смерти.
Опять эта вареная кукуруза.
— Она прорастет у нас в брюхе, — грустно говорит бай Марин.
— Думаешь, в Болгарии так уж и вовсе хлеба нет? — вмешался другой солдат, ходивший босым потому, что сапог не хватало. — Есть, будь спокоен, да только уплывает куда-то с черного хода.
— А что они, у тебя, что ль, спрашиваться будут? — откликнулся третий. — Раз уж влезли мы в это дело, ничего теперь не поделаешь…
— А хоть и влезли, разве не можем вылезти? — неожиданно вставил бай Стоян и улыбнулся виноватой улыбкой, сам слегка смущенный своими словами.
Визг снарядов прервал приятную беседу.
Опять начинается! Ночь рождает страх и сомнения. Снова сиплый лай пулеметов, ружейные залпы с двух сторон разрезают воздух над этим крошечным клочком земли, где мы, укрывшись в окопах, подстерегаем друг друга, совсем как наши пещерные предки…
Мимо нас в сопровождении четырех взводных проходит командир роты. Они идут молча, лишь изредка обмениваясь скупыми словами. Видно, что-то не ладится.
Ротный хмурый, бледный, оброс щетиной. — у него вид человека, не спавшего много ночей. Говорят, он любит выпить, а в последнее время запил всерьез, — видимо, со зла и отчаяния. Да и как не запить, когда дело дошло до того, что и господам офицерам приходится довольствоваться вареной кукурузой…
Однажды, обругав каптенармуса за то, что тот привез плохой хлеб, он добавил:
— Передай этим тыловым ослам: я все кости им переломаю — пусть только попадутся мне в руки.
Он подымается на наблюдательный пункт и долго осматривает поле в бинокль. Солдаты перешептываются либо же многозначительно переглядываются, что должно означать: "Бог весть что еще нам готовится…" или: "Эх, не видать избавления!"
Бай Стоян Пыков заметил больше для смеху:
— Когда они в свои стекла глядят — тут уж добра не жди!
Все утро было тихо; да и сейчас, в тяжелый полуденный зной, ни один выстрел не нарушает тишины. Более того, просто невероятно: с лежащих впереди холмов доносится звон колокольчиков — там пасется стадо; усиленный эхом, он слышится совсем близко. Вот на камень прямо передо мной выскочила ящерица. Некоторое время она лежит недвижимо, греясь на солнце, затем начинает резвиться, весело снует взад и вперед, но, заметив меня, исчезает в своей норке.
Интересно, что делается там, у неприятеля? Такое затишье всегда подозрительно — это затишье перед бурей.
17
Спровоцированная империалистическими державами Вторая балканская война началась 29 июня 1913 г. нападением болгарских войск на сербов — союзников Болгарии в войне против Турции.