Янычар Селим только-только вознамерился узнать у конника, где тут проезжают иноземные курьеры, как вдруг услышал из возка русские слова:
— Ну, что ж ты, братец, под самый конец вдруг замешкался? Или дорогу забыл?
— Хотел грушами вас попотчевать, ваше благородие! — весело отвечал конник. — У нас в Киеве я еще таких не видывал!
Перед изумленным, обрадованным Василием оказались… земляки! Дипломатический русский курьер с охраной! Не помня себя от волнения, бросился Василий Баранщиков к запыленному возку:
— Ваше благородие, господин честной! Батюшка! Дозвольте слово молвить!
Молодое безусое лицо, почти мальчишеское, выбритое, напудренное, но даже под слоем пудры веснушчатое, влажное от пота, обрамленное буклями седого парика… и пухлые губы, и вздернутый нос… Господи, молодой российский барин! С удивлением глядит на Селима. Еще бы не удивляться: турецкий янычар с каким-то ходатайствам!
Запинаясь, путая слова, Баранщиков умоляющим тоном попросил разъяснить ему дорогу к российской границе: мол, через какие города турецкие, молдаванские и прочие ездят господа курьеры в Петербург либо в Москву-матушку.
— Да на что тебе сие, братец? — в недоумении спросил молодой курьер.
Василий стоял уже под окошечком возка и мог говорить тихо.
— Извольте-с объяснить мне дорогу домой, сударь, ибо за мною, возможно, наблюдают, и времени на разговор в обрез у меня и у вашего благородия… Заставьте бога православного за вас молить, ежели живым домой доберусь! Коли будет на то ваша милость… Сирот ради, что дома обретаются в нищете, пока отец их здесь в плену погибает…
Из глаз Баранщикова брызнули слезы. Оба верховых казака приблизились и слышали последние слова. Их тронуло горе чужого человека в янычарской одежде.
— Ваше благородие, — проговорил старший из них. — Дозвольте мне по-простому, по-мужицки ему растолковать. Видать, человек-то российских кровей… Дозвольте поясню…
— Да нет, Романыч, как же ты ему растолкуешь, бог с тобой! Он и не упомнит всего, да и ты наврать можешь… Нет, нет, от сего пользы не будет, надо по-другому!..
Молодой человек, видимо, понял ситуацию правильно. Он говорил торопливо, нервно покусывая губу и решая мысленно, как же вернее помочь голубоглазому янычару с матушки-Руси.
— Ты… грамоте разумеешь? — спросил он наконец у Василия.
— Обучен читать и писать, ваше благородие. Будьте милостивы, сударь.
— Вот! — произнес курьер не без стеснения. — Возьми и спрячь эту бумагу. Я на ней для своих надобностей весь свой путь нарисовал, от самого Киева, ибо следую сейчас оттуда… Как зовут тебя, братец?
— Василий, Яковлев сын, по фамилии Баранщиков, век буду за ваше здравие бога молить!
— Помоги тебе бог, братец, — растроганно проговорил курьер. — А тут вот, на, возьми немного денег российских, полтина серебром наберется. Издержался в дороге, более не могу… Да ты почему ж к послу российскому не обратишься? Булгаков, Яков Иваныч, слыхал? Или… не жалует тебя министр государынин?
— Эх, ваше благородие! Жалует царь, да не жалует псарь! С порога посольского дворецкий прогнал, даже слушать не стал, не то что ваша милость!
— Что ж, земляк, счастливого тебе пути! Коли задуманное исполнить намерен по размышлении зрелом, даю тебе совет: не больно мешкай! Тучу видишь вон, над морем? Коли видишь тучу грозную, сам разумей, что дождя-грому не миновать! Не пришлось бы навещать тебе Якова-то Ивановича в… Семибашенном! Смекаешь?
— Вроде бы соображаю, ваше благородие! Спаси вас бог, сударь!
Дома Василий не рискнул сразу вынуть и рассмотреть драгоценную бумажку с маршрутом, потому что застал здесь Усмана и муллу Ибрагима-баба в оживленной беседе с Махмудом и Айшедудой. Громкие восклицания понеслись навстречу возвратившемуся домой янычару.
— Привет тебе, воитель Селим, да хранит тебя Аллах! Посмотри-ка что приготовил тебе тесть к параду янычар на байраме. Ты будешь блистать как солнце!
И Василий был тут же опоясан отличным поясом, сверкающим подобно хвосту жар-птицы. К этому богатому поясу прицепили дамасской стали кинжал, оправленный жемчугом и яхонтами, а за пояс заткнули пару длинных пистолетов с колесцовыми замками, золотой насечкой и перламутровыми инкрустациями. В зеркале Василий увидел свое собственное изображение и вспомнил книжку сказок о старинных богатырях.
Мулла заставил своего подопечного прочитать вслух четыре мусульманские молитвы и подивился четкому чтению.
— Это тоже пригодится тебе на параде, сын мой, и будет высоко зачтено тебе! — предсказал он веско. — Твои успехи удивительны и быстры, ты уже замечен и отличен среди дворцовых янычар нашего султана, и начальники хвалят твое усердие. Но в душе моей нет полного покоя за твое благополучие, потому что пророк велел правоверным не пренебрегать его благодетельными дарами и вкушать радости жизни после трудов и подвигов во слав Аллаха. Скажи мне, сын мой, почему ты равнодушен к священному праву мусульманина на высшие домашние радости? Почему ты до сих пор имеешь одну жену Айшедуду? Ей скучно в твоем доме без добрых подружек! На радость себе и ей ты должен будешь взять после рамазана еще одну жену в дом. Этим ты рассеешь сомнения в том, что ты еще не вполне тверд в законах шариата.
Баранщиков спокойно отвечал мулле:
— После того, как великий визирь, мой покровитель, сделает смотр янычарам и окончится парад, мне будет вручено жалованье за девять месяцев службы. Тогда я расплачусь с моими благодетелями Усманом-ата и Махмудом, и они, возможно, помогут мне, как добрые родственники, сыскать столь же добрую, как Айшедуда, вторую супругу!
— А видел ты нынче иностранного курьера… — начала было Айшедуда, но ее отец, Махмуд, сердито дернул дочь за рукав, и она прикусила язык. Усман взглянул на нее подозрительно, но ничего не спросил. Василий же снял свои новые доспехи и ушел к себе, будто бы дошивать очередную пару желтых турецких сапог. Время от времени он озирался на все стенные щели и осторожно разбирал рисунок на помятой бумаге, врученной ему несколько часов назад российским курьером.
Янычарский парад прошел для Селима удачно. Великий визирь остался доволен всеми янычарами дворцовой стражи, но особенно восхитил его бравый и великолепный вид воина Селима, заметно выделявшегося среди всей шеренги. Вызвав бравого воина перед строем, он приказал ему прочитать молитву и одобрил быстроту, с которой Селим вертел языком, отмолачивая текст угодной Аллаху молитвы. В присутствии великого визиря и янычара-аги, старшего начальника над всем янычарским войском, казначей вручил Селиму полную сумму его девятимесячного жалованья — шестьдесят гершей, или пиастров по сорок пар — двадцать четыре русских рубля.
Отправляясь на парад, разодетый Василий Баранщиков прихватил с собою и оба паспорта, сказавши своим подозрительным домочадцам, что на торжестве ему, возможно, предоставится самый удобный случай сговориться с кем-либо из иностранцев насчет обмена иностранных денег на турецкие. Айшедуда вознесла молитву Аллаху, чтобы Селиму удалось поскорее сговориться и получить деньги — ей не терпелось прибавить кое-что к своим собственным сбережениям. Ведь раньше, чем этот покорный дурень заведет себе новую жену, ей, Айшедуде, нужно побольше припрятать для себя! С этими разумными мыслями почтенная турчанка ожидала прихода мужа с парада.
А что же супруг? Если бы Айшедуда с Махмудом и Усман с муллою смогли бы увидеть сейчас султанского янычара!
Ни одному из четырех попечителей Василия и в голову прийти не могло, что их подопечный отважится на рискованный побег прямо с военного праздника! На этом Василий и построил свой расчет!
Покинув дворец во всем своем роскошном одеянии, то и дело оправляя длинный кинжал на поясе и тяжелые пистолеты, бренча в кармане мошной с монетами, Василий… плыл на лодке в скутари!
Перевозчик, пожилой худой турецкий рыбак, старался изо всех сил угодить важному пассажиру. Чтобы развлечь его, рыбак рассказывал забавный анекдот, который любит повторять все стамбульские лодочники, про упрямого купца, возвращавшегося с царьградского базара. Купец заспорил с лодочником о цене за переправу, потому что цена в две пары показалась ему слишком высокой. Отказавшись от перевоза, упрямый купец со всем имуществом отправился… вокруг Черного и Азовского морей из Стамбула в Скутари! Прошел он тысячи три километров, истратил тысячи пиастров, странствовал более двух лет, зато… сэкономил две паре за перевоз и всю жизнь этим гордился!