Вместе с Джадидом-ага и капитанами обеих галер Василий в последний раз обошел внутренние помещения обреченных морских ветераном. Оба капитана искали какою-нибудь поживы, Василий же просто хотел подольше оттянуть возвращение в Стамбул. Турецкие моряки с подобострастием относились к уполномоченному великого визиря!
Однако ветер мог перемениться и помешать операции, и Василий, покинув фрегаты, дал команду приступить к погружению. Матросы выбили щиты из заранее подготовленных в корпусе отверстий, и первый фрегат медленно погрузился в море. Уже уйдя в воду ниже ватерлинии, корабль лениво повернулся набок и чуть не накрыл сеткой своего ветхого рангоута одну из галер. Второй фрегат утопили безо всяких происшествий. Во всем этом предприятии было что-то грустное, гадкое и постыдное. На всякий случай Василий хорошо запомнил место погружения по очертаниям береговых скал. Теперь он сам сгодился бы в дарданелльские лоцманы и втайне надеялся, что это знание пригодится землякам.
По возвращении из этого морского похода «храбрый воин Селим» был награжден пятьюдесятью старинными мишлыками по шестьдесят пар.[18] Дворцовый казначей вручил их Селиму прямо в руки, и награжденный понадеялся утаить эти деньги от супруги и родственников.
Увы! Давая сдержанные ответы на расспросы домашних и упирая на секретный характер исполненного поручения, янычар Селим убедился, что дома все известно! Махмуд, Айшедуда и явившийся в гости Усман, перебивая друг друга, пересказали Селиму все подробности плавания, место погружения обоих судов и даже точную сумму полученного Селимом вознаграждения сверх жалованья.
Василий все же решил не сдаваться.
— Полученные деньги я оставлю у себя, — проговорил он независимым тоном, — дабы супруга моя Айшедуда не утруждала себя покупкой продуктов на базаре. Я сам намерен заботиться о покупках, и поэтому деньги, полученные в награду за государственные труды, я внесу в дом моего тестя виде изобилия яств и питий для моей благословенной семьи и нашего благодетеля Усмана.
Переполох поднялся страшный! Айшедуда завизжала так пронзительно, будто в комнате завертелось сто несмазанных колес арбы. Тесть горестно качал крашенной бородой и, сквозь визг Айшедуды, что-то говорил о скупом и невоспитанном зяте. Усман держался за голову и громко охал по поводу неслыханной неблагодарности своего питомца и подопечного Селима. Василий терпел этот содом молча, но более пяти минут не выдержал. Развязав кошелек, он отдал тестю пятьдесят мишлыков. Махмуд тотчас же вынужден был уступить львиную долю Усману, и шум затих.
Василий удалился к себе в каморку и принялся… строчить швы у заготовленных туфель. Больше он не пытался заводить в этом доме разговоры на тему хозяйственной экономии. Деньги на побег следовало искать иным способом.
Вот как сам Василий Баранщиков описывал темную полосу своей стамбульской жизни:
«Любовь к отечеству России, вера Христианская, внутреннее и наружное самого себя чувствование, воспоминовение жены и троих сирых детей в Нижнем Нове городе, к тому же еще и то, что принужденно он должен был исполнять магометов закон под строгим присмотром и наказанием, ежечасно приближающимся, так же и образ жизни и нравов Российских, несходных с Турецким, повергнули его наконец, Баранщикова, в крайнюю печаль и смущение. Благочестие христианское твердило в совести его раскаяние, что он впал по нещастным своим приключениям в магометанскую веру».[19]
Вдруг неожиданное происшествие чуть не погубило Селима.
Ему вновь довелось изведать, как тогда говорили, непостоянство колеса Фортуны.
ПОБЕГ
Случай, едва не погубивший Василия Баранщикова, произошел незадолго до праздника байрама в конце рамазана, который на этот раз, по европейскому календарю, пришелся на июнь Во дворце султана, где нес свою службу Селим, тщательно готовились к праздничным торжествам. Повсюду обновлялись или чистились драпировки, украшения, ковры, чинились и красились обветшалые части дворцовых зданий. Василий опасался этих работ, потому что прятал в укромном тайничке оба свои паспорта — единственный предмет, о котором он ничего не сказал Усману и не показал никому в Стамбуле. Когда мешочек с паспортом стало слишком опасно держать во дворце, Василий решил перенести его домой. Со всевозможными предосторожностями спрятал он мешочек под порогом своей каморки, где занимался шитьем обуви и где никто за ним не прибирал.
Подсмотрела ли Айшедуда подозрительные манипуляции супруга у порога, почуяла ли какую-то перемену в настроении Василия после морской экспедиции, окрылившей его новыми надеждами, только одним несчастным утром, воротясь домой со службы, Селим увидел оба свои паспорта в руках Айшедуды. Когда он вошел, женщина метнулась к выходу.
— Стой! Куда? — закричал Василий и схватил ее за руку. — Отдай мне эти бумаги!
Вид у супруга был такой, что Айшедуда в первый раз испугалась его. Но она постаралась не показать испуга и принять обычный надменный тон. Это на сей раз было нелегко: Василий ухватил ее за руку и, видимо, не торопился отпустить!
— Отец! — запищала она жалким голосом. — Беги на помощь! Селим бьет меня! На помощь!
Тогда Василию пришлось применить силу, и документы упали на пол. Он подхватил их и запихал в карман. Тут в комнату вбежал Махмуд и замер в изумлении при виде непривычной картины: на коврике ревет Айшедуда, а над ней грозно возвышается великанская фигура Селима во всем янычарском облачении.
Тесть, увидев лицо зятя, струсил не на шутку и даже не попытался удерживать витязя, когда тот ступил за порог с тайной мыслью бежать тотчас же, пока документы не изъяты.
— Махмуд-ата! — завопила Айшедуда. — Не выпускай Селима из дому. Я видела у него крупные иностранные деньги!
Счастливая догадка озарила Василия. Он спасен! Турчанка приняла найденные бумаги за иностранные денежные купюры.
— Откуда у тебя эти деньги? — недоверчиво осведомился Махмуд. — Сколько же их у тебя и что ты намерен с ними делать?
— Я сберег свое матросское жалованье, потому что не пью вина и не мотаю деньги по ветру, — отвечал янычар. — А достал я их из-под пола, чтобы выменять на турецкие деньги у иностранных курьеров, которые приходят в Баби-Али, к визирю. Получу я за них не меньше двух сотен пиастров. И я хочу купить себе на них к байраму новое обмундирование и оружие. У нас будет смотр янычарам на празднике. Сам великий визирь примет наш парад. Я не желаю выглядеть на параде нищим… И не советую никому вмешиваться в мои дела!
— Слова твои мудры и вески, это речь зрелого мужа, и мне она отрадна! — забормотал Махмуд. — Встань, Айшедуда, не серди супруга столь громкими рыданиями. Когда же ты намерен обменять иностранные деньги на турецкие?
— При первой встрече с курьерами, во дворце или на улице в Пере, где живут чужеземные послы. А теперь — не мешайте мне раздеться и отдохнуть после службы!
Айшедуда, выйдя из комнатки, уже накинула было шаль, чтобы сбегать к Усману, но отец удержал ее на пороге.
— Не торопись, Айшедуда, — сказал он. — Усман все равно отберет у нас все деньги Селима в уплату долга. Пусть твой муж сперва принесет деньги домой и отдаст их мне, а я отдам ему свое старинное оружие из сундука. Такого нет ни у одного янычара во дворце, но ведь лежит оно уже много лет, может заржаветь и испортиться, деньги же всегда остаются… свежими! Если он отдаст мне все, что выручит за свои иностранные деньги, то есть двести пиастров, мы не останемся с тобой внакладе, хотя некогда оружие мне стоило дороже.
Через несколько дней после этого происшествия Селим был послан своим начальником на тот берег Золотого Рога, а Галату, где невдалеке от Усманова жилища близ улицы Топхане помещались оружейные мастерские и воинские казармы. И на этот раз счастье улыбнулось Василию!
Не успел он выйти на просторную, застроенную виллами дипломатов Большую улицу Перы, столь памятную ему по первому дню пребывания в Стамбуле, как из-за угла показался легкий возок, сопровождаемый двумя верховыми. Один из верховых придержал коня и о чем-то спросил прохожего разносчика фруктов.