– Где он?
Признаюсь, я моментально подумала о нескольки людях сразу, а потому слегка заторможенно поинтересовалась:
– Кто “он”?
Выражение лица Нины стало настолько холодным и пустым, что меня обдало неприятным холодком.
– Если ты хоть что–то сделала ...
– Погоди, – перебила я сестру, – если ты не в состоянии сказать что тебе нужно, то поговорим в следующий раз.
– Где Габриил? – Прошипела Нина, и я поняла, что ей очень хочется вцепиться мне в глаза.
– Я не слежу за твоим любовником, – рявкнула я, мысленно представляя – есть ли смысл вылить ей на голову помои, или это не даст ровным счетом ничего. Нина на мгновение даже удивилась.
– Так ты знаешь?
– А что, не похоже? – В тон ей ответила я, – поищи его у какой–то другой подружки, и не ломай впредь мне двери.
С этими словами я захлопнула несчастную дверь и закрыла замок. Сердце колотилось как бешеное, и только сейчас, когда меня отпустило, я поняла, что меня все–таки задевает факт того, что они были вместе. Да, задевает. Я поплелась обратно к себе, и теперь мне с новой силой захотелось сбежать куда–нибудь на край света.
Наверно именно встреча с Ниной заставила меня утром, как только я проснулась, принять решение. Мне было плевать, что оно полностью соответствовало тому, чего добивались сестра и Габриил. Я поняла, что если не вырвусь из этого вязкого болота, то оно поглотит меня и лишит способности сопротивляться. Я собралась убежать от всего. Достаточно было просто позвонить в агентство недвижимости, чтобы меня вежливо заверили в том, что на этой неделе все начнет приходить в действие.
Некоторое время я еще лежала, глядя в никуда. Появившееся ощущение облегчения и освобождения было таким упоительным, что не хотелось шевелиться, чтобы оно не исчезло. Возможно, я бы повалялась еще с полчаса, если бы не зазвонил телефон. Отчаянно ловя за хвост ощущение удовлетворения и безмятежности, которое приготовилось оставить меня, я выбралась из–под одеяла.
Моё благодушие прекратилось так же внезапно, как и возникло, когда голос Тагамуто в трубке произнёс:
– Вам нужно приехать.
***
Кажется, все дороги, которыми я иду, приводят в одно и то же место. Я снова сижу в безликой комнате для допросов, где одна из стен – окно для тех, кто наблюдает за процессом. Комната похожа на человека после лоботомии – она есть, но она пуста и лишена собственного духа. И это медленно заставляет испытывать приступ паники, поднимающейся как волна тайфуна. Даже если ты невиновен, минуты ожидания в этом вакууме заставляют тебя начать сомневаться во всем. Небольшая психологическая атака, ничего такого особенного, и в то же время – достаточно, чтобы нащупать трещины в тебе и начать их расширять, чтобы пойти на приступ.
В этот раз я нахожусь в одиночестве достаточно долго, и становится понятно – что–то идет не так. Помня о том, что меня видят, я держу себя под контролем, стараясь оставаться сосредоточенной, но расслабленной. Как Гаспар – именно его я сейчас пытаюсь держать перед мысленным взглядом. Никогда не думала о том, насколько это будет так необходимо – копировать человека, который вызывает во мне плохие эмоции.
У меня нет с собой часов и телефона, все это забрали до того, как оставить меня в допросной. Поэтому я не знаю – сколько уже прошло времени. Сидеть я устала, но с места не встану. Движение подчас говорит о человеке больше, чем его выражение лица.
– Где Вы были позавчера вечером? – Мне непонятен этот вопрос, но я отвечаю на него без намека на недоумение.
– Дома, – не у себя дома.
– Вы знаете этого человека?
– Да, это мой бывший муж.
– В каких Вы отношениях с ним?
– Мы практически не поддерживаем отношения.
– Когда Вы видели его в последний раз?
Я хмурю брови и, подумав, называю число, когда мы вместе посещали злополучный благотворительный вечер.
– Телефонные звонки? Выглядел ли он обеспокоенным или испуганным?
– Нет, – чтобы что–то обеспокоило бывшего, это должно было касаться только его комфорта и благополучия.
– Есть кто–то, кто может подтвердить, что Вы были в тот вечер дома?
Нет. Никто не может этого подтвердить потому, что я была не дома. Я была в совершенно другом месте. И провела ночь тоже не дома.
Немного помедлив, следователь убирает ручку в карман пиджака, закрывает папку. Меня снова оставляют одну в окружении серых стен, и компанию мне составляет только стол и стул напротив.
Я продолжаю сидеть на одном месте, облокотившись на руки и закрыв глаза. Вид крайне утомленного человека, который вынужден терпеть, но понимает, что ничего сделать не может. Это должно сработать, должно убедить наблюдающих за мной людей в том, что я действительно не знаю, что происходит. Дверь открывается, и передо мной садится Тагамуто. Она как обычно холодна, собрана и в её глазах невозможно прочитать что–либо.
Анна пододвигает ко мне фотографию, и я невольно ощущаю, как содержимое моего желудка бросается вверх. Нет ничего привлекательного в обожженном до костей теле, скорченном из–за сведенных огненной судорогой мышц и сухожилий. Кривящийся провал рта словно пытается что–то сказать, оставаясь замершим в последней попытке. Я ощущаю, как поверхность стола внезапно бросается на меня, и только в последний момент мне удается взять себя в руки и не грохнуться лицом вниз. Тагамуто смотрит всё это время на меня, считывая каждую эмоцию, каждое движение, и, когда я поднимаю на неё глаза, она уже не настолько сурова, словно сделала какие–то выводы, явно говорящие в мою пользу.
– Мы полагаем, что это Ваш бывший муж, – произносит она, и в ее голосе слышно почти сочувствие. Настает мой черед по–настоящему удивиться и ощутить полнейший шок. – Проведенный результат анализа зубной карты подтвердил это.
Серые стены медленно покрываются трещинами, по которым ручейками сыпется крошащееся покрытие. Кусок за куском отваливаются кирпичи, и комната теперь выглядит как разрушающийся от ветхости угол. На самом деле, это не здание претерпевает изменения, это разрушается в моем мозгу что–то, что поддерживает его шаткое равновесие. Однажды я уже испытывала это состояние, когда видела тела людей, которые были такими реальными и живыми. Там, где проходит граница, которая делает их мертвыми, мой рассудок дает сбой. Он не способен воспринять тот факт, что то, что перед ним, и тот, кого он знал – это одно и то же. Доходя до этой границы он щелкает и повторяет бессмысленное движение, которое по–прежнему не позволяет ему осознать случившееся.
Анна Тагамуто прекрасно понимает это состояние, а потому прячет фотографию и даже придерживает дверь, чтобы я могла выйти из комнаты для допросов. Мне кажется, что я с очень большим трудом осознаю то, что мне говорят. Сказанное доходит через пару световых лет, и я ровно столько же времени думаю над ответом. Как бы я не ненавидела своего бывшего, сколько бы черных кошек не пробегало между нами и какими бы не были его дела, он был человеком. А сейчас он стал маслянисто черной головешкой. И я не могла не испытывать определенной боли, похожей на то, что при каждом шаге большая заноза оказывается в теле все глубже и глубже.
На улице было достаточно холодно, и морозец позволил дышать более свободно, чем раньше. Мне нужно было что–то, что столкнет меня с точки холостого хода, а сама я пока этого сделать не могла. Поэтому я даже обрадовалась, когда увидела похожего на огромный валун Бьёрна, стоящего у своей машины. Он махнул мне рукой, и я подошла ближе, ощущая облегчение. Немногословный, но трезво мыслящий Бьёрн был как раз тем, что мне и было нужно.
Он в курсе происшедшего, это видно по его выражению лица, сочувствующему и смущенному от этого сочувствия. Словно Бьёрн не привык к проявлению эмоций, которые испытывают обычно люди. Мы стоим друг напротив друга и молчим, а затем он делает движение плечами и роняет:
– Меня, скорее всего, отстранят от этого дела.
Ему нелегко признавать это, ведь Бьёрна, словно марафонца, могут снять с дистанции за несколько шагов до финиша. Он нужен мне как единственный фактический союзник, на которого я могу как–то полагаться. И эта новость меня не радует. В ответ на моё недоумение таким поворотом событий, Бьёрн поясняет свои слова и выглядит еще более странно – словно в нем смешиваются растерянность от того, что он так смог поступить, и попытка держаться все под маской официальности.