![Бойцы моей земли (Встречи и раздумья) i_018.jpg](https://litlife.club/books/285149/read/images/i_018.jpg)
Фронтовики пришли в Литинститут имени А. М. Горького. Е. Исаев, В. Федоров, С. Мушник, И. Варавва
Шесть лет писал Егор Исаев свою поэму. Если в начале ее еще чувствуется влияние поэтов старшего поколения, то в финале автор выступает как зрелый мастер с собственным голосом, в котором то нежно звенят лирические ноты, то властно гремит медь публициста, встревоженного думой о судьбах нашей планеты. Поэма эта писалась на моих глазах — от первоначального замысла, о котором Егор Исаев рассказал ныне покойным Борису Ромашову и Федору Панферову, до последнего обсуждения уже почти завершенной поэмы на Высших литературных курсах, где товарищи, обрадованные удачей поэта, дали ему немало дружеских советов.
Егор Исаев вложил в эту поэму опыт своей солдатской юности, видавшей Европу с глазу на глаз и зорко подмечавшей чужие обычаи, чужую психологию, чужую мораль. Много дала поэту учеба у Александра Довженко, великого художника нашей эпохи, повлиявшего не только на киноискусство, но и на литературу. Отмечаешь запоминающиеся детали, умение мыслить масштабно и в то же время очень конкретно, — видеть небо, но не забывать о земле.
Те, кто не знал Егора Исаева до поэмы «Суд памяти», могут подумать, что это его первая вещь и что удача пришла к нему опьяняюще легко. Нет! До этого был угловатый юношеский цикл в сборнике «Солдатские стихи», первая ученическая поэма «Над волнами Дуная», многолетнее редактирование чужих стихов, которое не прошло даром, наконец, удивительный, крылатый перевод замечательной поэмы узбекского поэта Султана Акбари «Пламя». Жаль, что наши критики его не заметили. Были еще попытки написать поэму о селе и киносценарий на ту же тему. Пожалуй, без всего этого — без первой своей поэмы, многолетнего редактирования, перевода чужой поэмы, без иных поисков, «Суд памяти» не был бы тем, чем он ■стал теперь.
Я не удивился, когда узнал, что мой друг вернулся к теме родного села. Название поэмы, над которой он сейчас работает, — «Не вся земля в городах». Работает много лет, неторопливо. Фрагменты, которые я слышал, интересны. Хочется верить в большую удачу.
Недавно в редакции «Правды» мне довелось слышать, как критики Николай Потапов и Сергей Кошечкин читали вслух гранки со строфами из новой исаевской поэмы. Всех присутствующих покорили лирические строки о коне, на котором когда–то держалось все крестьянское хозяйство. Сразу бросилось в глаза умение автора от бытовых деталей свободно перейти к большим обобщениям. А назавтра этот фрагмент читали миллионы.
Здесь же, в редакции «Правды», Егор Исаев стал вспоминать о своих встречах с Александром Твардовским, которого считает своим учителем. Рассказал о редактировании книг Александра Трифоновича, о его уважительном отношении к творчеству Дмитрия Ковалева и Василия Федорова, о том, как он, Исаев, просил Твардовского прочесть чудесную повесть «Карюха» Михаила Алексеева и как больной поэт сдержал свое обещание.
Жаль, что Александр Твардовский уже не прочтет новой поэмы Егора Исаева. В ней живы традиции автора «Страны Муравии» и «За далью даль». И в то же время мы слышим исаевский голос с собственными интонациями:
МИННЫЕ ПОЛЯ
С поэтом Михаилом Годенко мы познакомились в Литературном институте. По всему чувствовалось, что Михаил служил во флоте: ходил он чуть вразвалочку, уверенно. Помнится, он любил рассказывать о своем родимом Приазовье, куда уезжал на лето.
А впрочем, что же это я описываю поэта «презренной прозой», если у него есть добротный «Автопортрет»?
Что это? Неужели самолюбование? Нет и нет. По существу это не столько автопортрет, сколько обобщенный портрет своего поколения, прошедшего сквозь обжигающие фронтовые вихри и минные поля. Здесь ничего не говорится о нелегких испытаниях, но они ясно ощутимы, ибо такой характер закалялся в жестоких схватках.
В годенковской поэтической книжке «Лучшее имя» есть одноименное стихотворение, открывающее ее. В нем бесхитростно рассказывается, как лирический герой выбирал имя для сына.
Михаил Годенко душой интернационалист. Первое его стихотворение, написанное еще в школе, было посвящено испанским республиканцам. В лирических книжках Годенко меня всегда подкупала простота и искренность: автор писал о том, что его по–настоящему волновало — будь то глаза любимой, в которых ему виделись «степи с синевою» или деревушка земляков–переселенцев на Амуре, из которой «вся Украина мне видна».
С годами Михаил Годенко все смелее и смелее осваивал жанр поэмы. Он шел от украинской народной думы и молдаванской дойны. Все его шесть поэм сюжетны, насыщены зримыми, запоминающимися деталями. «Людское счастье», «Бессмертник», «Цветет акация» и «Надия» рассказывают о судьбах земляков из родного поэту Приазовья. «Последний» и «Добрые всходы» повествуют о людях возрожденной бессарабской земли.
Если в ранних поэмах местами чувствовалось влияние других авторов и даже некоторый схематизм, то такая поэма, как «Надия», захватывает читателя. Это волнующая, зрелая вещь. Чудесная украинская дивчина Надия, угнанная на чужбину нацистами, нарисована удивительно живо. Этой Надьке — «Козе», бесстрашно плававшей в Азовском море и смутившей покой не одного хлопца, жизнерадостной, неугомонной девушке, предстояло стать человеком–роботом. Вернее, ее такой хотели сделать нацисты, бросив в неволю, на военный завод.
Многое довелось испытать Надии до того, как она вернулась на родной двор. Запуганная нелепыми слухами:
она вместе со своим мужем, бывшим невольником–рабочим, оказалась в Америке. Тонко поэт передает душевное состояние своей героини на чужой земле. С горькой болью вспоминает Надия беззаботную юность в солнечных приазовских степях: