Я не слышала, как он встал. Мой разум до сих пор был погружен в последние нотки, и во что-то, что я хотела попросить у него уже долгое время:
– Риз, я хочу, чтобы ты пошел со мной в Карнеги.
Он поднялся меня с дивана.
– Рад, что ты наконец-то попросила, я начал уже было задумываться. И когда же феерическая дата?
– Через две недели с сегодняшнего дня.
Я почувствовала, как его дыхание остановилось. Его голова откинулась, отяжелевшая от невидимого веса за его плечами. Затем он заставил себя снова посмотреть на меня.
– Пойдем в кровать.
Прежде чем я смогла переварить, что сейчас случилось, он взял мою руку и направился наверх.
ЭТО, ДОЛЖНО БЫТЬ, БЫЛА ЕГО КОМНАТА, но он не включил свет. Пока мы раздевались, я чувствовала холодный пол. Низкую кровать. Простыни самые мягкие из всех, которых я касалась. Он нажал выключатель, и слабые проблески охры поглядывали на нас через щели резного изголовья кровати – роскошные деревянные узоры из замысловатой кружевной листвы – но он уже целовал меня, и я позабыла о кровати, и комнате, и обо всем остальном…
Когда он, наконец, накинул на нас покрывало, оно казалось успокаивающим снегом, охлаждающим кожу и не тающим от жары.
– Мне приятно находиться здесь, Риз.
Он удостоверился, что я полностью накрыта и прижата к нему.
– Привыкай находиться здесь.
Еще одно нажатие по выключателю и проблески охры исчезли.
Я ПРОСНУЛАСЬ, НЕ ЗНАЯ который час. Луч солнца проникал через щель между задвинутыми занавесками, и в этом рассеянном свете я впервые увидела его комнату.
Белый мраморный пол, совершенно голый. Кровать из темно–красного дерева. Никаких тумбочек. С каждой стороны с потолка свисало каскадом по три железных фонаря на металлической цепочке, последний шар опускался почти до уровня колен. Напольное зеркало из такого же резного красного дерева, как и изголовье, было прислонено к противоположной стене. Но это было что-то другое, картина, что придавало комнате очарование.
Дикие хищные цветы прорывались на фоне отчетливого бордового позднего заката. Пышное цветение, пойманное в насыщенных пятнах краски, чьи края врезались друг в друга, как осколки стекла, разбитого неосторожной рукой и оставленного в беспорядке. По центру в одиночестве на фоне буйства красок был потрясающе красивый мужчина. Он сидел в опускающейся тьме – колени прижаты к груди, руки обвиты вокруг ярко синих штанов, точеный, каждый мускул вспыхивал под проскальзывающим солнцем. Его шея была вытянута, будто он все никак не мог отпустить что-то – или кого-то – исчезающего, и черная грива локонов рассыпалась от прикосновения невидимого ветра. Под этими локонами, потерянных в непостижимом одиночестве, было его лицо: глаза Риза, щеки Риза, губы Риза… и их молчание.
Я спустилась вниз. Дом казался пустым. Ни звука, только тревожное эхо моих шагов. Рядом с гостиной была библиотека, откуда я вышла на террасу, выходящую на безупречный зеленый сад.
Риз сидел на ступеньках спиной ко мне, и я не могла определить, слышал ли он меня или нет.
– Ты нравишься мне с длинными волосами.
Он резко повернулся.
– О чем ты говоришь?
– О картине в твоей комнате.
– А, вот ты о чем… – Тревога начала исчезать с его глаз, возвращая их к обычному глубокому аквамариновому цвету. – Считаешь, мы похожи?
– Очень.
– Приму это за комплимент. Но это не портрет, уж точно не мой. Ты слышала о Врубеле?
Не слышала.
– Русский художник. Сибирец, точнее. Его картина хранится в Третьяковке. – Он сказал это с сожалением, будто картина принадлежала другому месту.
– Не знала, что это была копия.
– Если быть точным, но нет. Она намного лучше оригинала.
– Как копия может быть лучше оригинала?
– Поверь мне, может. – Он поднялся со ступенек, впервые улыбаясь с тех пор, как я спустилась вниз. – Кстати, ты хорошо спала? Завтрак уже остывает.
Что остывало в тот момент, так это кровь в моих венах. Стол был накрыт на троих в дальнем углу террасы.
– Ты кого-то ждешь?
– Брата. Он уже должен быть здесь, но, может, в пробке застрял.
Я старалась оставаться спокойной. Без пробок на дороге, я бы наткнулась на них обоих, ожидающих меня к завтраку.
– Не расстраивайся. Тебе понравится Джейк, как только ты узнаешь его лучше.
Именно этого я и боюсь.
– Я думала, мы с тобой будем одни.
– Таков был план.
– Что изменилось?
Он не собирался рассказывать. Что бы там ни было, это случилось за ночь.
– Что изменило план, Риз? Твой брат просто… решил присоединиться к нам?
– Это была не его идея. Я попросил его приехать, чтобы он смог провести выходные с нами.
Ответ удивил меня, хотя не должен был. Естественно, Риз хотел, чтобы мы все поладили.
– Ну же, что в этом такого? Мы проведем день или два с Джейком. Не вижу в этом проблемы.
– Проблема в том, что ты просто сообщил мне об этом, и тебе не пришло в голову, что я имею право голоса...
– Не думал, что ты можешь быть против.
– А если я против? В отличие от тебя, я не могу проводить свои выходные развлекаясь и болтая. Так что если ты лишаешь нас времени наедине, я в свою очередь могу поступить так же.
– Дело ведь не в общении, Теа. Просто… – Его рука скользнула по моей талии и дрогнула. – Я не могу быть на концерте, Джейк пойдет вместо меня.
– То есть… ты не придешь?
– Поверь, мне бы очень хотелось. Но я ничего не могу поделать. Не на этих выходных.
– Нет, конечно нет. – Какой же я была дурой. Пригласила его, представляла его там. – И по какому случаю на этот раз?
– Случаю?
– Это должно быть что-то – или кто-то – очень особенный, если ты готов оставить меня в один из самых важных вечеров в моей жизни.
Вена на его щеке вздулась. До сих пор никакого ответа.
– Риз, я не могу быть с тобой, пока ты не скажешь мне правду.
Тишина. Мое сердце разрывалось от того, как он смотрел на меня и молчал.
– А знаешь что? Хорошо тебе провести время со своим братом. И, пожалуйста, скажи ему, что ему будут рады в Карнеги. Присутствие хотя бы одного Эстлина в зале будет безусловно прекрасно.
Пока он стоял на террасе, пораженный поворотом событий, который нарушил его прекрасно спланированные выходные, я выбежала обратно через библиотеку, схватила сумку, брошенную в коридоре прошлой ночью, и ушла.
ЭТО БЫЛО ИДЕАЛЬНОЕ НОЯБРЬСКОЕ УТРО. Золотые листья повсюду – насыщенно красно–желтые, будто солнце вознамерилось показать мне, что был еще целый мир, красивый мир, независимо от того, появится ли Риз в Карнеги или нет.
– Кто огорчает нимфу, срывает цветок, сажая его в пустыне.
Я взглянула в направлении, откуда исходил голос, и увидела смотрителя, который однажды открыл мне зал Проктер. Земля под его ногами была покрыта ветками. Он обрезал одну из сосен возле Кливлендской башни, ножницы все еще были в его руках.
– Сайлен… как поживаете?
– В гармонии с миром, спасибо. – Он казался доволен тем, что я запомнила его имя. – А ты? Университетская жизнь такая, как ты ожидала?
– В основном. Хотя иногда кажется тут действительно пустынно.
– Тогда, могу ли предложить стать твоей водой? – Он вытащил тот самый ключ от обеденного зала из кармана.
– Спасибо, но сегодня в этом нет нужды.
– Нет? – Его брови нахмурились. – Будь осторожна. Пустыня может стать еще хуже, если повернешься спиной к музыке.
Я не поворачивалась ни к чему спиной – теперь у меня был собственный ключ к залу Проктер. Странно, что смотритель об этом не знал.
– Я сыграю снова, обещаю. Когда ночь потребует свою музыку.
Он улыбнулся, узнавая свои собственные слова.
– Кстати, почему вы постоянно называете меня нимфой?
– Потому что у нимф неземная красота. Твоя напоминает мне об…
– Одуванчике? – Просто слетело у меня с языка. Мужчина в Царево описал мою сестру именно так.