Он мог бы хоть сейчас взять отпуск, но «Пояна» ждала его… Все, что он говорил сейчас Арсене, были его давние размышления, но он не делился ими ни с кем. Думал, что, возможно, ошибается, что это — минутная слабость.
Вот как сейчас с сердцем…
Мога приложил руку к груди.
— Что с тобой? — встревожился Арсене.
— Ничего, пройдет. Почему ты молчишь?
— Думаю о твоих словах. Сперва они показались мне чепухой. Но в том, что касается тебя лично, может быть, есть какой-то смысл… В самом деле, непочатый край работы! Как раз тебе по плечу. Трудностей там, конечно, хватает. А значит, есть куда силы девать. Ты наведешь там порядок, в этом я совершенно уверен. — Арсене помолчал, словно набираясь сил. — Но скажи мне, дорогой Максим, — он заговорил громче, — чем ты заполнишь пустоту, которая останется после твоего ухода? Подумал ты об этом? Принять на себя отстающее хозяйство. Это еще понятно… Как бы там ни было, у тебя есть надежда навести порядок и двинуться вперед. А как же быть с колхозом «Виктория»? Ты же растворился в нем, какой ты ни громадина; ведь в каждом колхознике твоя частица — слава богу, тебя хватило на всех! — засмеялся Арсене. Глаза его широко раскрылись, и Мога прочитал в них искреннее недоумение. — Кого бы ты ни оставил на своем месте, с него шкуру снимут, вот увидишь.
— Послушай, Арсене, — Мога положил руку на плечо собеседнику, отчего Арсене как бы уменьшился и стал перед Могой вроде подростка. — Анна Флоря уходит от тебя, поэтому ты, зануда, разводишь всякие теории.
— Она развелась с мужем, — вздохнул Арсене. — Зайдем ко мне, отогреешься с дороги…
— Она будет работать в колхозе «Виктория»!
— Ты всегда был великим практиком, — ответил Арсене. — Пошли?
— Марианна спит?
— Спит, малышка. С трудом уложила ее. Все ждала тебя, заставила меня рассказать ей сказку — дома, говорит, мне сказки рассказывал телевизор. Как ездилось?
— Хорошо, тетушка Иляна.
— Выпей теплого молочка. Ты же промерзла, согрейся.
— Спасибо, тетушка Иляна, не хочется.
— Не говори, Анна… Что бы ни случилось, человек должен одолеть горе, иначе оно одолеет его.
— Тетушка Иляна, я уезжаю отсюда.
Старушка тяжко вздохнула.
— Вы были мне как родная мать…
— Да что ты… Я стала вздорной и ворчливой… Особенно с тех пор, как мой старик преставился. Прежде у меня было с кем болтать, с кем ссориться, держала двух овечек, птицу. Как надоедало пререкаться со стариком, я шла к курам и ссорилась с ними. Теперь вот я одна-одинешенька, овечек продала, птицу не развожу, а стены говорить не умеют… Раньше еще радио разговаривало в доме, да вот уж неделя, как оно онемело… Теперь, раз ты уезжаешь, я насяду на товарища Арсене, чтобы мне починили радио, а то ведь совсем одна как перст. А может, водочки, Анна, а? Зятек мне принес. Огонь… Только ты меня не выдавай, знаешь, какие сейчас строгости? В этом году слива уродила хорошо, а убирать некому. Не пропадать же добру!.. Так как, Анна? Рюмочку, а?
— Не могу, тетушка Иляна. Сама знаешь!..
— Ладно, уж!..
Старушка вышла из комнаты и вскоре вернулась с неполной бутылочкой и двумя рюмками, тарелкой печенья и конфетами.
— Вот так и мы сидели порой с моим стариком. Очень уж он любил водочку… А я давала ему помаленьку. Ведь когда он набирался, то ерепенился и гнал меня спать на кухню. Говорил, что я, мол, сильно храплю и ему мешаю. А имел он на меня зуб еще с молодых лет… Ну, Анна, за наше здоровье! И не принимай все так близко к сердцу. Вот увидишь, он вернется и еще попросит прощения. Как и мой старик: приходил, бывало, на кухню и начинал: «Пошли, Иляна, в хату, пусть вороны ссорятся». А я делаю вид, что не слышу, чтоб он не думал, что я такая уж дура… Ну, отведай, Анна, ох и хороша эта водочка, сама в рот просится… Она вылечивает человека от горестей и досады… А Илья если придет, так пусть его приходит… Не держи его во дворе, как блудливого кота. Ты же у нас умница.
— Добрая у тебя душа, тетушка Иляна, — улыбнулась Анна.
— А как же иначе! Мой тоже в молодости бегал на сторону, но я его приструнивала, как норовистого коня… Он не ночевал у чужих. Только разок вернулся под утро. Видно, я отпустила немного вожжи. «Ага, вот ты каков!» — сказала я себе. А ему: «Хорошо, что ты пришел, Андрей, мне как раз нужно принести воды…» А он глядит на бочку, которую сам наполнил водой с вечера. «А это что?» — «А это, говорю, вода с мышами, ночью упал в нее мышонок. Если хочешь, пей ее, а я скорее умру от жажды, чем стану отсюда пить!» Скривился он, вздохнул, поднатужился и опрокинул бочку: глядит — где же мышь?
— Ну?… — Анна заметно оживилась.
— Глянул на меня волком, да деваться-то было некуда, взял ведра и пошел по воду… Кадушка-то большая, колодец далеко, не то что теперь — кран у самого дома. Часа два таскал он воду. А я в это время вытащила из хаты постель, и ковры, и одежду… Наполнил Андрей кадушку, а я и говорю ему: «Я подмету хату да вытру пыль, а ты вытруси-ка весь этот хлам…» — «Дай хоть передохнуть, Иляна, — взмолился он, — а потом…» А я ему вроде с удивлением: «Ты что, утомился? Или камни таскал всю ночь?» Как раз было воскресенье, народ идет по улице, кое-кто молчит, другие останавливаются у ворот, спрашивают моего Андрея: «Что это ты так стараешься, да еще в святое воскресенье? Где же твоя женушка, что ты сам занялся уборкой?» А я мету хату, вытираю пыль, и хочется мне петь и смеяться, ей-богу… Вдруг слышу: тук, тук, тук! Выглядываю в окошко, и — умереть мне со смеху! — Андрей развесил мою одежду на заборе, вроде чтобы выбить из нее пыль, и жарит по ней хлыстом. Пригляделась я и вижу — хлыст-то здоровенный, как ударит, аж забор трясется, и подумала я: очутись я в одной из этих одежек, плохо бы мне пришлось. Как увидела я это, так и закричала: «А ну, тащи все в хату, а то изорвешь в клочки!» Приносит он одежду, ковры, я стелю постель, укладываю вещи по местам, стелю ковры… Обернулась — а мой Андрей завалился на постель. Я к нему: «Ты что ж это ложишься в постель немытый, пыльный? Ну-ка поставь воду на плиту да искупайся…» — «Ну, погоди, придет и на мою улицу праздник!» — сердито так сказал, глава мечут молнии, а сам подымается, ставит котел с водой на плиту. Умылся, я даю ему чистое белье и сама надеваю чистое. Андрей ложится, я ничего ему не говорю и ложусь рядом с ним…
— Ну и чертовка же ты была в молодости, тетушка Иляна!..
— Эге! Заставила я тогда его попотеть… Ночевал ли мой Андрей после того на стороне?..
Анна слушала ее и не слушала. Просветленно смотрела она на крепко спящую дочку. «Когда я была такой? Давно, в год Победы… Потом пошла в первый класс… Закончила школу, институт. Приехала сюда… Все мне давалось легко. Порхала как бабочка с цветка на цветок. Пока не попалась в руки Илье. Так же легко, как бабочка… Теперь-то ты, тетушка Иляна, рассказываешь об этом с улыбкой, а сколько ночей проплакала, когда твой муж согревал чужие постели? А может, не плакала? Может, и в самом деле была такой сильной, как рассказываешь? Это я плакала, а ты меня ругала: «Оставь, пошли его ко всем чертям!..» И я бросила его, — вздохнула Анна. — Уезжаю. А жаль мне всего того, что оставляю здесь! И ты снова останешься одинока, тетушка Иляна, с радиоточкой на стене. Надо бы тебе купить телевизор».
— Куплю себе телевизор, Анна, что ты на это скажешь? — проговорила тетушка Иляна. Рассеялись воспоминания, и старуха выпрямилась на стуле, веселая, с недопитой рюмкой водки в кулаке, смотрела ясными глазами на Анну, а видела себя молодой. — Разве это дело? — старуха резко поднялась. — Я все болтаю, вместо того чтобы…
И, к удивлению Анны, быстро пошла из комнаты. Анна тоже поднялась с места и направилась вслед за старухой к двери. На пороге они столкнулись. Иляна протянула ей пакет, перевязанный белой шелковой лентой, от него исходил запах шалфея и ветхости. Словно что-то кольнуло Анну в сердце.
— Я нашла его в сундуке на самом дне, — сказала старуха. — Когда ты пошла за Илью, я забыла отдать его тебе… А на днях искала в сундуке шерсть, из которой хотела связать Марианне чулочки, и наткнулась на него. Надо бы его отдать Анне, подумала я… А чулочки Марианна сегодня надела…