— Согласен, — отвечал Карагеорге. И добавил, видя, что никто и не думает расходиться: — Через несколько часов мы должны быть снова на ногах. Может быть, пора проститься с этим кабинетом?
— С удовольствием голосую «за», — засмеялась Лидия Грозя. И добавила с оттенком горечи: — Скажу честно, когда надо голосовать за наказание кого-нибудь, у меня сжимается сердце.
Выходили вместе, вчетвером. На улице торопливо распростились и разошлись, каждый в свою сторону. Теперь, когда они не были более у Кэлиману в кабинете, казалось, ничто уже не объединяет их, каждый опять живет только в собственном мирке. В некотором смысле так оно и было, в действительности же, даже разойдясь кто куда, эти люди долго еще не могли распроститься с событиями долгого, трудного дня, который их еще больше сплотил.
Максим Мога шагал неторопливо, чтобы хоть немного снять усталость, освежить лицо. Старался разобраться, чем он лично способствовал тому, что день закончился хорошо, что отдал людям от своей души. Где были теперь Трестиоарэ и Станчу со своими печалями? «Чем объяснить, — спросил он себя, — что нас интересуют главным образом, куда движется человек в пространстве и времени? Сходил туда-то, побывал там-то… Приехал с виноградника… поехал в поле… А куда идет он в своем собственном мире, в своей внутренней вселенной? Что мешает Трестиоарэ угомониться? Что пережил Виктор до того, как признал свою вину? Что изменилось от этого в его сознании, как будет жить он дальше? Оставаясь равнодушными к таким вопросам, к людям вообще, сможем ли мы оправдать наше существование на этой земле?
Кто мог дать ему ответ?
Мога с недоумением подумал и о том, что годы идут, а ему становится все труднее отвечать на некоторые вопросы. Может быть, сама жизнь ставит перед ним все более глубокие, сложные проблемы? Возможно…
Как всегда в это время, Матей спал как сурок. Возле телефона лежал листок со словами, написанными его рукой: «Звонила Э. Фуртунэ» Зачем разыскивала его Элеонора? Хотела узнать, как прошло бюро? Было уже слишком поздно, чтобы звонить ей. Хотелось слышать ее голос, хотелось, чтобы она была рядом; она понимала его лучше, чем кто-либо другой.
Почему жизнь так устроена, что именно те, с которыми хотелось бы никогда не расставаться, остаются вдалеке?
Этот вопрос тоже остался без ответа. Среди ночи в доме, погруженном в глубокий сон, бодрствовал он один. А одинокому человеку ответить на все порой бывает не под силу.
События в Зоренах, весть о которых прокатилась по всему району, на несколько дней отсрочили отъезд Томши в Стэнкуцу. Хотя работы во всех отделениях совхоза «Пояна» протекали нормально, Козьма Томша вместе с Андреем Ивэнушем до мельчайших подробностей проверил положение, оказавшееся, как и следовало ожидать, хорошим. На третий вечер Томша доложил Максиму Моге о результатах проверки и попросил разрешения уехать наутро в Стэнкуцу. Мога дал согласие.
Выйдя из дирекции, Томша отправился в ресторан, чтобы поужинать. И там застал Николая Будяну. Завидев Козьму, журналист пригласил его за свой столик и принялся выпытывать у него, что случилось в Зоренах.
— Хочешь об этом написать? — спросил Томша.
— Еще не знаю. Но подробности меня интересуют. Я ведь любопытен, как любой газетчик. Подумай сам: говорят, что Мога застал Трестиоарэ, когда он занимался любовью со своей завскладом, и, придя в ярость, поднял сам диван и выбросил его вместе с ними на улицу. Это правда? — спросил Будяну.
— Меня там не было, я не знаю, что делал Мога в Зоренах, но если все было так, как тебе рассказывали, не хотелось бы оказаться на месте Трестиоарэ. Ты снова ездил в Драгушаны? — перевел он разговор.
— Ездил, и не только туда. Местная редакция дала мне машину, чтобы собрать материал и сделать для них статью. И знаешь о чем? О возвращении к любви… Эту тему мне подсказал Максим Дмитриевич.
— Мога и любовь? — с удивлением молвил Томша. И ответил сам: — Впрочем, как знать? Кстати, завтра уезжаю в Стэнкуцу.
— Передашь от меня привет товарищу Лянке, — сказал Будяну.
— Обязательно!
Томша поспешил домой. С Будяну можно было проболтать до зари, беседовать с ним было интересно, но теперь хотелось повидать Аделу. Однако, добравшись до ее дома, он не увидел ни единого огонька. Томша тихо постучал в ее окошко. Ответа не было. Постучал еще раз — тот же результат. Разве она так крепко спит, что ничего не слышит? Раньше у нее был более чуткий слух.
Наутро Томша заглянул в дирекцию с намерением сообщить Аделе, что будет отсутствовать несколько дней. Но на месте ее не застал. Козьму охватило сожаление, что он с нею так и не повидался, и до самой Стэнкуцы его преследовала мысль, что Адела его больше не ждет, и виноват в этом он сам.
Дежурный сказал ему, что, кроме товарища Кожан, никого в правлении не осталось. Все люди — на виноградниках, собирают последние тонны урожая. Ладно, пусть будет Кожан, — подумал Томша и постучался в дверь, указанную ему дежурным. Приятный женский голос ответил: «Войдите!» Томша, охваченный смутным предчувствием, поспешил внутрь. И, едва переступив порог, остановился, словно наткнулся на невидимое препятствие, забыв даже поздороваться. Томше никак не верилось, что перед ним за небольшим письменным столом сидит настоящее, земное существо, а не гостья из страны фей, из сказочного мира, в котором Козьма не бывал уже давным-давно. Никогда еще в жизни ему не встречалась такая красивая женщина. Ни у кого не было таких больших черных очей, как у Елены Кожан, такой ясной улыбки, изящно очерченных бровей. И голоса, такого божественного, как у Елены, обронившей всего два слова, не слышал он до сих пор:
— Вам кого?
Томша никогда бы не смог потом объяснить кому-нибудь, в том числе и себе, почему он так ответил, почему таким образом повернулся язык:
— Именно вас и ищу я, товарищ Кожан.
Елена Кожан посмотрела на него с любопытством:
— Очень рада… Откуда же вы прибыли и что от меня в связи с этим требуется?
Томша заколебался: что следовало ей сказать? И вдруг понес несуразицу — якобы он работает на телевидении и приехал для того, чтобы снять репортаж; будто она, Елена Кожан, прекрасно будет выглядеть на экране. Козьма и сам не знал, почему набалтывает такое, возможно, ему захотелось произвести на нее впечатление, показаться ей особенной, незаурядной личностью.
Молодая женщина смотрела на него с улыбкой, видимо, понимала, что все это плоды его воображения, Томша не очень-то смахивал на репортера. Затем спросила:
— С какого телевидения? Московского или кишиневского?
— Поянского, — рассмеялся Томша, поняв, что попался. — Есть такая точка на географической карте — Пояна.
Он думал, что проявленный вначале Еленой интерес после такого уточнения улетучится. Но ее глаза, напротив, радостно просияли. И она спросила уже более свойским тоном:
— Не работаете ли вы случайно вместе с Максимом Дмитриевичем Могой?
— Именно так, с Могой. Он как раз и направил меня в Стэнкуцу. Поезжай, сказал мне, Томша…
— Следовательно — вы и есть Томша?
— Козьма Томша, к вашим услугам. И послал меня к вам, повторяю, Максим Мога. Если хочешь увидеть самую красивую женщину на свете, сказал мне Максим Дмитриевич, — более прекрасную, чем легендарная Елена, из-за которой битых десять лет сражались самые бесстрашные мужи Эллады…
— Вас, случайно, среди тех мужей не было? — прервала его речь Елена Кожан, лукаво глядя из-под длиннющих ресниц. Словоохотливый гость вызвал у нее неожиданную симпатию, болтать с ним было легко. Елене не хотелось, чтобы этот видный собой молодой человек, появившийся так внезапно, сразу и исчез.
Томша и не думал уходить. Просто не смог бы. Странное чувство поселилось в душе: уйти отсюда, казалось, он смог бы только вместе с Еленой. Но прекрасная Елена сама объявила о том:
— Я должна, к сожалению, вас покинуть, — сказала она, глядя ему в глаза. — Мне надо в поле, проверить работу тех новых оросительных агрегатов, которые мы установили на днях. — И, увидев, как опечалился Томша, тут же добавила: — Если хотите, могу взять вас с собой, начальство все равно не появится в правлении до самого вечера. Но идти придется пешком.