— С квартирой дело до конца года решим, — заверил Карагеорге. — Три комнаты вас устроят?
И Мога, и Кэлиману вопросительно взглянули на Карагеорге: несколько дней тому назад он еще жаловался, что нет у него для Спеяну ни комнатки, и на тебе — три комнаты в резерве есть! Чем объяснялась такая метаморфоза?
Когда они остались вдвоем с Карагеорге, Кэлиману за него взялся. «Следовательно, если Спеяну приедет, мы дадим ему три комнаты. Откуда они?»
Председатель не спешил с ответом. Он и сам не ожидал, что станет вдруг таким щедрым.
— Изыщем, — ответил он наконец. — Должны изыскать! Пригласив кого-нибудь в свой дом, не оставишь ведь его за воротами, не так ли? Только что ведь говорили, наша главная вина — отсутствие внимания к людям.
Вечером в доме Хэцашу опять собрались все, кто приходил накануне; явились и Томша, и Ивэнуш; допоздна, заполночь просидел Георге Карагеорге. Пришли товарищи по рыбной ловле, пенсионеры постарше усопшего, и в эту ночь из рассказов и воспоминаний каждого сложилась снова Антонова жизнь — такая, какую он прожил среди них, рядом с ними. И с какой-то минуты, нанизывая один за другим эпизоды и дела разного рода, присутствующие вдруг ощутили, будто Антон, живой и здоровый, сидит вместе с ними, и настал для него черед продолжить историю своего бытия…
Похороны состоялись после обеда. Пришло столько людей, что дрожь охватывала при виде огромной, медленно текущей толпы, колыхаемой, казалось, невидимыми волнами. На улицах, по которым проходила процессия, движение остановили, по краям выстроились длинными рядами мужчины, женщины и дети, вышедшие из домов, чтобы проводить в последний путь старого земляка. Ведь не было человека в Пояне, который бы его не знал.
За гробом, который несли на плечах шестеро плечистых парней, шла Настя. Слева от нее — зять, справа — дочь. Вначале ее вели под руки, но старуха затем высвободила их, уронила и всю дорогу шагала так, прямая, склонив лишь на грудь голову. Горе ее усилилось из-за отсутствия Кулая. Ему отправили телеграмму-молнию, но сын и знака не подал — приедет или нет, а держать дольше покойника в доме было нельзя.
Прямо за нею шли Ион Пэтруц, Георге Карагеорге, Виктор Станчу, Элеонора Фуртунэ, Максим Мога. В следующем ряду между Макаром Сэрэяну и Козьмой Томшей — Анна Флоря.
Играл духовой оркестр, тревожа улицы, дома. Элеоноре Фуртунэ вспомнились похороны ее мужа, Эмиля. В тот день она тоже шла, как жена Антона, за гробом, слева от нее держался отец Эмиля; приехали директора всех совхозов, и Карагеорге, и Софроняну, и Лидия Грозя — она-то обо всем и позаботилась. Пришли старшеклассники, которым Эмиль читал биологию, учителя, селяне, и все старались утешить ее, подбодрить, заверяли, что не оставят одну, без помощи, и она все-таки чувствовала себя одинокой в благожелательной толпе родственников и друзей, словно вокруг расстилалась пустыня, покрытая мрачными тенями. Вот так, как чувствовала себя теперь, наверно, Настя Хэцашу. Наедине со своим горем.
Элеонора подняла голову; затуманенный взор скользнул по лицам, знакомым и незнакомым. И море голов закачалось, начало вдруг клониться в одну сторону, в другую. Элеонора почувствовала, что теряет равновесие, и в страхе двумя руками схватилась за локоть Максима Моги.
Но тут в задних рядах произошло движение. Люди поворачивали головы, чтобы понять, что случилось. Какой-то офицер с погонами капитана торопливо пробирался вперед. Это был Николай Хэцашу, примчавшийся на попутном грузовике с аэродрома Пояны; увидев процессию, он на ходу соскочил с высокого кузова. Затем из кабины вышла его жена с ребенком, которому едва исполнилось две недели.
Максим Мога знал Николая еще тогда, когда все звали его Кулаем, и был он еще ростом с вершок. И с тех пор ни разу не встречал. Вырос здоровенный мужик, плечистый красавец-парень. Увидев сына, мать прижалась к нему и начала тихо плакать, прикрывая рукою рот, будто слова, которые она произносила в эти минуты, должны были остаться только для них.
По мере того как процессия приближалась к кладбищу, толпа становилась все теснее, словно перед схваткой с неведомыми, враждебными силами. Максим Мога почувствовал это, Элеонора тоже подалась поближе к нему. Максим бросил взгляд назад, за гробом колыхалась, как взволнованное море, сама жизнь, во всей красе, показывая всем ярче чем когда-либо свою неизбывность и могущество.
Когда возвращались после похорон и вошли во двор, оставленный в печали и запустении, их встретил громкий плач ребенка, заявлявшего о своем праве на жизнь, праве быть хозяином этого залитого солнцем двора, этого дома со сверкающими окнами, той земли, которая расстилалась у их ног, и ясного неба над головой. Это был Антоникэ Хэцашу, Антонов внучек. Разбуженный в своей коляске от сна, дитя широко раскрытыми глазами смотрело на мир и требовало к себе законного внимания.
Глава седьмая
Луна — большая, золотистая и круглая, как переспелая дыня, — взошла еще с вечера и отправилась по своей извечной дорожке в глубины темного неба. И вскоре приметила белую «Волгу», за рулем которой сидел мужчина с непокрытой головой, густыми, сдвинутыми бровями, только седые волосы непрестанно развевались в потоке воздуха, со свистом врывавшегося мимо опущенного стекла. Луна, любопытная от природы, последовала за машиной, чтобы проследить, куда несет позднего путешественника. Раза два она попыталась обогнать едущего, осветить ему дорогу на тот случай, если это приезжий, но вскоре убедилась, что водитель белой автомашины — из местных, что окрестности ему известны так же основательно, как и ей самой. И снова отстала, чтобы тихо плыть по его следам; и в пустынной, безмолвной ночи, глядя со стороны, можно было подумать, что белую «Волгу» сбросили на землю из каких-то космических далей, и шелковый купол парашюта еще держится на ней.
Человек за рулем тоже видел луну, которая то нависала спереди, словно желтый глаз светофора, то опять отставала. И воспоминание, пришедшее из далекой поры — в десятки и десятки лет — вызвало на его лице легкую улыбку. Он был тогда мальчишкой лет шести, возвращался в послеполуденное время вместе с отцом с баштана и заметил вдруг, что каждый раз, когда лошади переходили на рысь, за каруцей — повозкой пускалось бегом и солнышко. Поведение светила дня показалось ему тогда странным, и он спросил отца:
— Почему это солнце за нами гонится?
Отец улыбнулся в усы:
— Хочет, верно, попробовать арбузика.
— Кинуть ему один, что ли?
— Кинь…
Отец пошутил, но дитя поняло это лишь впоследствии, а тогда выбрало арбуз, показавшийся ему зрелым. И, едва мальчик поднял его на ладонях, ему почудилось, будто солнце протянуло к нему обе руки, и он отдал ему арбуз. И позади телеги осталось несколько больших кроваво-красных пятен, перемешанных с дорожной пылью.
Отец повернул голову к сыну:
— Почему же ты не попросил остановить каруцу?
Ребенок прищурил глаза: солнце намного отстало теперь от них, казалось, оно рассердилось на мальчишку и возвращалось к баштану, чтобы самому выбрать себе арбуз по вкусу. И, верно, побывало-таки там, ибо назавтра, приехав опять на баштан, они увидели, что несколько плетей сдвинуто в сторону, а арбузов — крупных, помеченных ими особым знаком — уже не было. А солнце насмешливо улыбалось ему с вышины.
…Как жаль, что светлый мир детства с его прекрасным простодушием и наивностью не остается с нами навсегда, — сказал себе человек за рулем. Хорошо, однако, что оно хоть изредка согревает нам душу подобными воспоминаниями.
На длинном пологом склоне, начинавшемся у самой окраины Пояны, машина замедлила бег, пока не остановилась совсем на обочине возле многолистых кустов винограда, словно искала под ними убежища. Остановив двигатель и приглушив свет фар, путник неторопливо вышел из машины, и рядом с белой «Волгой» его фигура начала монументально вырастать, пока не переросла и самый автомобиль, и виноградные лозы. Затем он расправил спину, и на фоне ночного мрака четко вырисовался его могучий, атлетический торс. В ту минуту луна, присмотревшись к нему, остановила свой плавный бег, будто кто-то преградил ей вдруг дорогу. И лик ее осветился затаенной улыбкой: она узнала наконец путешественника, медленно двинувшегося вперед, заложив руки за спину, между рядами виноградника. Она видела его здесь уже раньше, давным-давно, словно в сказке, как в легендах и мифах древности. И был он тогда молодым и стройным, прекрасным, как бог, — истинный Дионис, покровитель здешних виноградников и повелитель зеленоглазой нимфы, ожидавшей его на ложе, устеленном полынью и незабудками, у мускатного виноградного куста… Может, от их любви пошел в тот год невиданный урожай, и бочки вспенились до краев ароматным и сладким мустом.